– Ревнует, – сказал генерал. Впервые за сутки. – Хорошая девка. Злая. Наша порода.
«Она не ревнует. Она в трауре».
– Одно другому не мешает, лекарь, – сказал генерал. – Уж поверь. Я на похоронах своей первой жены познакомился со второй.
* * *
Дядя жил в левом флигеле родового дома, том, что выходил окнами в сад. Отдельный вход, своя лестница, свои слуги. Святослав в детстве бывал там часто: у дяди в кабинете стоял огромный глобус, который открывался, и внутри были не бутылки, как у отца, а засахаренные фрукты.
Я вошёл через садовую калитку в девятом часу вечера, когда в главном доме уже гасили огни. Тем же путём, каким пробирался тайком в прошлый раз. Тогда в саду меня ждал Ярополк. Сегодня там было пусто. Только мокрые чёрные яблони, дорожки, засыпанные палым листом, и жёлтый прямоугольник света на земле под окном дядиного кабинета.
Дверь флигеля открыл Аким.
Я узнал его сразу. Сонное лицо, рыбьи глаза. Тёмно-синяя куртка с соколами – новая, все пуговицы на месте. Он посмотрел на меня без всякого выражения, будто я каждый вечер приходил сюда через садовую калитку, отступил в сторону и сказал:
– Барин ждёт.
Выгоню, сказал вчера дядя. Сегодня же.
Кабинет был таким же, каким его помнил Святослав. Тёплым, обжитым, заставленным книгами. Глобус в углу. Камин, в котором горел огонь. Кресла у камина, шахматный столик с начатой партией. Портрет покойной жены над столом: бледная молодая женщина с грустными глазами. На столе – бумаги, аккуратными стопками, придавленные бронзовым пресс-папье в виде сокола.
Дядя поднялся мне навстречу из-за стола, обнял – тепло, крепко – и сразу протянул руку ладонью вверх.
– Телефон, Славушка.
– Зачем?
– Привычка, – сказал дядя виновато. – Тридцать лет в Совете родов. В кабинеты, где говорят о делах рода, телефонов не носят. Даже Мстислав в своём оставляет. Тем более нынче, когда они слушают и пишут всё что угодно. – Он улыбнулся. – Аким подержит.
Я отдал телефон. Аким взял его двумя пальцами, как берут мёртвую мышь, и вышел, закрыв за собой дверь.
Всё, что было записано до этой минуты, уже ушло к Дарье. Тридцать секунд. Как дядя открыл мне дверь. Как обнял. Как попросил телефон. Как улыбнулся. Улыбки к делу не подошьёшь.
– Садись, – сказал дядя. – Чаю? Коньяку?
– Ничего не надо, спасибо.
– Правильно. – Он кивнул с одобрением. – В обители отвыкаешь. Я понимаю.
Он сел напротив, у камина. Огонь бросал на его лицо мягкие красноватые отсветы. И молчал. Ждал, пока я заговорю сам. Тот же приём, что и у Кречетова в допросной. Видимо, этому учат и в сыске, и в Совете родов.