Я думал только о себе и о Лорелей, которая каждый вечер цеплялась за мою руку так, будто я тоже мог однажды исчезнуть. Я уставал от её слёз сильнее, чем от ночных звонков и от людей, которые приходили в мой кабинет с просьбами, угрозами и деньгами. Когда Лорелей спрашивала своим тонким, дрожащим голосом: «Почему у меня нет мамы? Почему она меня бросила?» — у меня внутри сердце сжималось так болезненно, что я ненавидел весь мир. Я мог держать в руках чужую жизнь и решать, кому сегодня дышать, а тут стоял беспомощно перед ребёнком и не находил слов, которые не были бы ложью.
Ева показалась мне подходящим вариантом на эту роль. Не любовь, не жена, не слабость — женщина, которая сможет быть рядом с Лорелей, выдержит мой характер и не станет задавать лишних вопросов. В тот момент я думал об этом почти спокойно, как о ремонте в главном зале: есть проблема, есть цена, есть решение. Просить о таком Мэдисон я не имел права. Она пережила выкидыш, а я… я ушёл, как последний ублюдок. Я никогда не любил Мэдисон, но её беременность заставила меня взять ответственность за собственные действия, и эта ответственность оказалась тяжелее, чем я готов был признать. Я до сих пор помню, как закрылась за мной дверь и как тихо было в коридоре.
Я покачал головой, отгоняя эти мысли, и черкнул чёрной шариковой ручкой подпись на разрешении ремонта в главном зале. Давно пора было поменять цвет стен и диваны в приёмной — они изжили своё, как и многое в моей жизни, что я слишком долго делал вид, будто ещё держится.
Дневник Лилит я спрятал в сейфе за фальшивой панелью в стене кабинета, куда не лезли даже люди, которым я доверял настолько, насколько вообще можно доверять человеку с пистолетом за пазухой. Кожаный переплёт был тёплым от моих пальцев, хотя женщина, писавшая эти строки, умерла четыре года назад. Я всё ещё не решил, что с ним делать. Я провёл большим пальцем по корешку и закрыл дверцу. Замок щёлкнул мягко, но в тишине кабинета этот звук показался мне слишком громким.
Я бросил взгляд в сторону двери, проверяя, не собирается ли кто-то по ту сторону войти и помешать моим планам. В приёмной было тихо, только где-то в глубине здания гудел лифт, и от этого спокойствия у меня под кожей тянуло холодом. Я не люблю тишину: в моём опыте она чаще всего означает, что кто-то уже стоит за спиной. Я достал телефон и позвонил Маттео.
— Да? — спустя двадцать секунд ответил Моретти. Голос у него был сонный, но я знал, что он не спал.
— Тайлер смог отыскать хоть какую-нибудь информацию? — поинтересовался я и прижался губами к чашке со сладким латте. Кофе был почти остывшим, но сахар всё равно осел на языке, и я распаковал очередную шоколадную конфету. Я обожаю сладкое; это единственная слабость, которую я не скрываю. В мире, где любая привязанность превращается в рычаг давления, сахар кажется почти невинным грехом, и иногда мне нужно было хоть что-то, что не пахло кровью и деньгами.