Когда показания собраны, врач выходит из операционной. Мы оба, я и эта сволочь, сидим в коридоре и молча ждём. Я – чуда, а эта сволочь – наказания, судя по всему…
– Операцию провели, – говорит врач. – Пока в реанимации… Но состояние стабильное…
Меня отпускает – всего на одну секунду. Осознание, что он жив, накрывает волной облегчения. Я закрываю лицо руками, плачу – уже не сдерживаясь. Навзрыд…
Потом поднимаю глаза на отца Анжея. Он смотрит на меня. Не знаю, что в его взгляде, но в моём – холодная ненависть…
– Если Вы ещё хоть раз появитесь в нашей жизни, – говорю я тихо, но твёрдо. – Вам конец. Всему, что у Вас есть. Вашу жену посадят – и за препарат, который она использовала при убийстве Александры Юрьевны, и за сокрытие всего этого. Вам всем конец. Вы поняли меня?!
Он молчит, бледнеет.
– Мы соберём всех свидетелей, что у нас есть, – продолжаю я. – Мы вас растопчем. И молитесь, чтобы он остался жив. Молитесь, потому что если, не дай бог, с ним что‑то случится, я ни перед чем не остановлюсь, пока Вы не будете гореть в аду. Оба…
Альберт Викторович отводит взгляд, а меня трясёт, пока я прижимаю к себе Айса…
Смотрю на дверь реанимации и молюсь. За него. За нас. За то, чтобы он открыл глаза. Чтобы услышал, как я его люблю. Чтобы мы смогли начать всё сначала – без лжи, без страха, без них. Айс тихонько лижет мне руку, и я достаю телефон из кармана, шмыгая носом… Набираю номер мамы…
– Да, Анжей? Всё в порядке? Я не могла до вас дозвониться.
– Мам… Мамочка… Приедь, пожалуйста…
Марина Чемезова
В больнице пахнет антисептиками и чем‑то тревожным… Я сижу в коридоре у реанимации, прижимаю к груди Айса… Он, кажется, наконец‑то уснул, уткнувшись носом в мою ладонь. Руки всё ещё дрожат, а в груди тупая, ноющая боль, будто там образовался ядовитый экссудат, который никак не желает выходить… За что нам это? Просто за что? Разве мало горя он вытерпел?
Сижу с поникшей головой, стараясь не смотреть на своего соседа неподалеку. Вдруг чувствую тёплые объятия – мамины. Она приехала так быстро, будто почувствовала, что я здесь, одна, на грани срыва… или же время для меня идёт иначе теперь…
– Мариша моя… – шепчет она, обнимает меня крепко‑крепко, целует в макушку, гладит по спине. – Всё будет хорошо, доченька. Всё будет хорошо…
Я не выдерживаю, слёзы льются сами собой. Прижимаюсь к ней, как в детстве, когда было страшно…
– Я так его люблю, мам… Так сильно… – всхлипываю я. – Если с ним что‑то случится… я не переживу.
Мама молчит, только гладит меня по волосам. Потом её взгляд скользит в сторону – туда, где у окна сидит Альберт Викторович. Её глаза тут же наполняются ненавистью. Она чуть заметно напрягается, словно готова броситься вперёд, чтобы защитить меня от одного его присутствия. От него буквально исходит тёмная энергетика. Лучше даже не смотреть…