Два здоровых мужчины несут Анжея в сторону машины скорой помощи. Я бегу рядом, вцепившись в его руку. Пальцы скользят по крови, но я держу, держу изо всех сил, будто так смогу удержать его здесь, с собой.
– Кто поедет с ним? – спрашивает фельдшер.
Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. В этот момент рядом появляется Альберт Викторович. Он бледен, как моль, но держится прямо.
– Я поеду, – говорит он твёрдо.
Внутри всё сжимается от ненависти. Я понимаю, что он делает это не ради сына. Он боится, что Милу посадят, а значит, всплывёт всё – и брачный контракт, и любовница, и смерть Александры.
Мы залезаем в машину скорой. Айс, спрятанный у меня на груди, чуть слышно скулит. Я глажу его по голове, шепчу:
– Тихо, малыш. Всё будет хорошо.
Анжей без сознания. Дыхание прерывистое, лицо бледное, почти серое. Я держу его за руку, глажу пальцы, шепчу что‑то бессвязное – слова утешения, обещания, мольбы. Я не знаю, что говорить с такие моменты. У меня душа покинула тело. Я не дышу, глядя на него…
А потом вдруг слышу ненавистный мне до глубины души голос сбоку.
– Скажи, что это я стрелял, я прошу тебя… – тихо, почти шёпотом, говорит Альберт Викторович.
– Заткнитесь, – срываюсь я. – Замолчите.
– Девочка, скажи так… Иначе Ника останется без матери… Умоляю… Я отдам вам половину всего… Половину всего, что есть!
– Замолкните! – я срываюсь на крик, слёзы катятся по щекам. – Вы… Вы…
Мне больно. Не физически – морально. Будто пуля попала не в Анжея, а в меня, пробила лёгкое, и теперь я задыхаюсь. Дышать тяжело, перед глазами всё плывёт. Я хочу убить этого человека. Я его ненавижу. Всем своим существом. Внутренностями. Если он его у меня забрал… Если забрал…
– Держись… Прошу тебя, родной мой… Я тебя люблю… Я так тебя люблю… – шепчу я, наклоняясь к Анжею. Роняю голову на носилки… Чувствую, какая у него ледяная рука… Просто ледяная. Словно это не человек вовсе, а часть этих носилок…
Мы быстро доезжаем до больницы. Анжея забирают в реанимацию. Меня просят дать показания.
– Опишите, что произошло, – мягко говорят в регистратуре. – Нам нужно будет передать информацию в полицию, потому что это огнестрел…
Я замираю. В голове крутится мысль, если я скажу правду, Милу посадят. А Ника останется без матери. Девочка, которая так радовалась при виде Анжея… которая ничего не знает о грязных играх взрослых. И мне так её жаль, так жаль, что я просто не понимаю, как мне быть дальше…
Сжимаю кулаки, глотаю слёзы. Собрав волю в кулак, пишу, что стрелял его отец…
Ненавижу его. Находиться рядом не могу – меня буквально тошнит от его вида, от его голоса, от его фальшивого беспокойства. Но выбора нет…