Фредди шел рядом с Мэри, сохраняя дистанцию ровно в пятнадцать сантиметров — оптимальное расстояние для предотвращения взаимных помех при движении по тротуару общего пользования.

— Понавешали неона, — тихо проворчал Фредди под нос, глядя на огромную, прыгающую розовую надпись «BOURBON & MUSIC» над соседней крышей. — Расход электроэнергии колоссальный, трансформаторы на столбах гудят от перегрузки, изоляция греется. Горком бы у нас за такое нецелевое использование мощностей в условиях летнего пика энергопотребления всю администрацию города без премий оставил…

Мэри тихо, серебристым колокольчиком рассмеялась, на секунду прижавшись своим плечом к его колючему рукаву. Запах от неё шел удивительно правильный, домашний — свежим мылом, яблочной кожурой и капелькой той самой корицы, которую она добавляла в пироги для артели.

— Фредди, ну перестань ворчать, — ласково сказала она, заглядывая ему в лицо. — Посмотри, как красиво. Луна сегодня какая огромная, золотая. Как будто большой сырный круг на весах в лавке у старого Сэма.

Фредди Савельевич посмотрел вверх, на бледный диск спутника Земли, зависший над черными шпилями городских зданий. В его сознании, очищенном от поэтической буржуазной шелухи, луна разложилась на четкие параметры массы, плотности и угловой скорости вращения по орбите.

— Луна как луна, Мэри. Обычный силикатный объект четвертой категории плотности, — солидно ответил он. — Отражающая способность поверхности — минимальная, альбедо всего ноль-ноль-семь. Эффективность как у осветительного прибора — ниже всякой критики, чистые теплопотери в космическое пространство. Насчет сыра — метафора неточная, у Сэма сыр голландский, прессованный, с влажностью сорок процентов, а там — безвоздушное пространство и сухой реголит.

Ты мне лучше скажи, почему у тебя на левой туфле набойка стерлась на два миллиметра? Люфт при ходьбе чувствуешь? Шаг влево уходит. Придем в мастерскую — отдай мне обувь, я тебе из старой резиновой шины от «Линкольна» новые набойки вырежу по первому разряду. Хватит на три сезона, износостойкость отличная.

Мэри остановилась прямо посреди деревянного настила набережной, повернулась к нему и, качая головой, уложила обе свои теплые, мягкие ладони на его грудь, прямо поверх красно-зеленых полос свитера. Набережная Камберленда в этом месте была тихой и темной, неоновые отсветы Бродвея лишь мягко, лениво дрожали на маслянистой поверхности лениво текущей воды.

— Фредди… — тихо, с какой-то особенной, щемящей нежностью произнесла она, глядя снизу вверх в его суровые, скуластые глаза. — Ты удивительный человек. Ты пришел из ниоткуда, ты не умеешь говорить красивых слов, какие пишут в романах. Ты не даришь мне цветов и не зовешь кататься на речном пароходе.