Он уяснил главное: дар требует не голой силы воли, а строгой пошаговой математической матрицы. Биокинез не прощал прикидок «на глазок». Каждое смещение атома надлежало удерживать в уме так же чётко, как программист держит логику сложного алгоритма, — а халтуры этот новый организм не терпел даже больше, чем сам Артур Савельич терпел халтурщиков-подрядчиков.

Артур взял со стола ложку. На сей раз он не спешил. Заставил себя дышать ровнее, активировал восприятие и принялся медленно, по цепочке, связывать каждый электронный уровень меди с цинком, выстраивая идеальную, бездефектную структуру. Теперь металл потёк правильно, послушно, по чертежу.

Спустя три секунды Артур положил на стол идеально отцентрованный прочный стержень — готовое шило с безупречной молекулярной структурой.

— В хозяйстве пригодится, — проворчал он, пряча инструмент в карман куртки. — Новое такое на рынке полдоллара стоит. А тут — чистая экономия из металлолома. Безотходное производство, как завещал здравый смысл.

Савельич встал и вышел на "свежий" воздух.

Нэшвилл гулял. Город был по уши увешан флагами, воздушными шарами и прочей праздничной мишурой: страна как раз отмечала двухсотлетие независимости, и по всей Америке пестрели звёздно-полосатые полотнища, юбилейные плакаты и распродажи "в честь Bicentennial". Даже самый захудалый бар на Нижнем Бродвее счёл долгом вывесить над входом флажок и намалевать на витрине бодрое "1776–1976".

Сквозь эту праздничную пестроту проступал настоящий Нэшвилл семьдесят шестого — родина кантри, плёночных студий и разбитых американских дорог. Он пах раскалённым асфальтом, дешёвым бензином и смолистым дымом сигарет без фильтра. По Нижнему Бродвею лениво плыли исполинские детройтские "баржи" — Шевроле Каприз и Форд ЛТД, бездумно пожиравшие галлоны топлива, будто нефтяного кризиса три года назад и не бывало.

Савельич поправил воротник куртки и оглядел всё это великолепие цепким взглядом ведущего технолога, принимающего чужой цех. Флаги флагами, а хозяйство запущенное. Работы здесь непочатый край. Предстояло навести свой порядок в этой размашистой, расточительной стране — той самой, что праздновала двести лет независимости, но до сих пор не научилась экономить топливо.

Он зашагал по тротуару, засунув руки в карманы джинсов, и пытался… не сойти с ума от сигналов собственного тела. Ведь и город, и праздник, и ревущие «баржи» обрушивались на него теперь с удвоенной, невыносимой силой. Перерождение не прошло даром.

Новый организм вёл себя как неотлаженный промышленный станок, только-только сошедший с конвейера и ещё не прошедший обкатку.