Мэри подошла к микрофону, ласково погладила пальцами серые, поблескивающие нити струн и сделала первый, пробный перебор.

Звук не просто раздался. Он встал посреди душного зала монолитной, осязаемой стеной. Это не было похоже на обычную акустическую гитару — скорее на запуск турбины на ГЭС, но с музыкальным уклоном. Благодаря полной ликвидации внутреннего трения в кристаллах „поющей стали", металл выдал стопроцентную конверсию механического усилия пальцев в чистое звуковое давление. Низкие частоты пошли с такой плотностью и такой математически выверенной синусоидой, что старый деревянный пол клуба — дубовые доски довоенной укладки — ощутимо дрогнул, словно при землетрясении магнитудой в два балла по шкале Рихтера.

Сэм за пультом от неожиданности выронил спичку и судорожно схватился за ручки громкости, но было поздно. Частотный диапазон „поющей стали" полностью проигнорировал копеечные американские транзисторы его микшера — звук шёл напрямую от дерева и металла, заполняя каждый кубический сантиметр пространства с упрямством прорывающегося сквозь плотину потока.

Мэри запела. Её голос — чистый, сильный, с цепким южным акцентом — лёг на эту невероятную, гудящую как турбина Днепрогэса акустическую основу с идеальной точностью. Это была старая баллада о шахтёрах Кентукки, но на новых струнах она зазвучала как строгий, торжественный марш передовиков производства, вышедших на ударную вахту.

Шум у барной стойки мгновенно прекратился. Толстый дальнобойщик, собиравшийся ударить кулаком по столу в пылу спора, так и застыл с занесённой рукой, превратившись в скульптуру под названием „Недопонимание". Стаканы с виски начали синхронно, с тихим стеклянным звоном вибрировать, подползая к краям столов, словно их вела невидимая рука дирижёра. Зелёный и розовый неон на стенах клуба начал мелко, испуганно подмигивать, будто сама электросеть Нэшвилла пыталась подстроиться под частоту, заданную на сцене, ибо законы физики, как известно, не признают национальных границ.

Боб со студии RCA, сидевший через три стола от Фредди, сидел с открытым ртом, а его вечная сигара медленно тлела, обжигая пальцы, — он явно забыл о её существовании, поглощённый акустическим чудом. Он расширившимися глазами смотрел то на Мэри, то на её гитару, не понимая, как обычный деревянный „Гибсон" без единого провода может выдавать сустейн длиною в добрую минуту. Звуковая волна после каждого удара по струнам держалась в воздухе так долго и плотно, что казалось, её можно потрогать руками — чистая, незамутнённая физика аномального сплава, перед которой ординарная электроника была бессильна.