Он сглотнул, кадык дернулся на дряблой шее.

— Понял. Поеду. Виноват я… — прошептал он еле слышно.

— И последнее, — я взялся за холодную скобу двери. — Как Шуйский прошел? Охрана должна была быть, кто отпустил.

Старик помолчал, но теперь, когда сделка была заключена, скрывать ему было нечего.

— Ключник Сенька, из бывших годуновских, — коротко бросил он. — Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.

— Сенька… — я кивнул. — Найдем.

Я вышел из темницы и тут же приказал, ключнику по заботиться о князе: питание, баня, ожежда.

Вернувшись в кабинет, я первым делом велел позвать Матвея Григорьевича Волынского.

Он явился незамедлительно — подтянутый, собранный, готовый к любому повороту, как и подобает воеводе.

— Матвей Григорьевич, — начал я, не тратя времени на долгие предисловия. — На завтра готовь общий сбор. В Стрелецкой слободе.

— Смотр учинить, княже? — уточнил он.

— Раздача наград, — отрезал я. — Собери всех, кто со мной в Нижний ходил. Все полки, сотни, чтобы ни одной живой души не забыли. И особо накажи, — я поднял палец, акцентируя внимание, — чтобы вдов и сирот погибших привели. Всех до единой. О жильцах Власьев позаботиться, — протянул я с сомнением.

Волынский коротко кивнул, принимая приказ, и, развернувшись, поспешил исполнять.

— Ян! — крикнул я.

Бучинский появился в дверях мгновенно, словно и не уходил далеко, а караулил за порогом. В руках он уже держал свежие перья. Вид у него был сосредоточенный и немного уставший.

— Садись, — я кивнул на место, напротив. — Продолжим.

Мы погрузились в работу. Челобитные шли бесконечным потоком, и каждая бумага была чьей-то маленькой трагедией или большой жадностью. Помещик из-под Тулы жаловался на беглых крестьян, требуя увеличить срок сыска. Вдова купеческая просила защиты от приказных, что вымогали взятку за торговое место. Стрелецкий сотник бил челом о выдаче нового сукна, ибо старое «поизносилось в походах и срамно глядеть». Я читал, рубил фразы, принимал решения — где-то миловал, где-то отказывал, а где-то откладывал до лучших времен. Ян только успевал скрипеть пером, аккуратно выводя мои указы и посыпая чернила песком. Рутина власти затягивала, не давая лишнего времени.

Закончили лишь по темноте, а там перекусить и на боковую.

Утро обрушилось на Москву тяжелым, гулким перезвоном колоколов.

Я стоял в Успенском соборе на заутрене. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах, тягуче пахло ладаном, а я механически крестился, клал поклоны, когда того требовал чин.