— Закон лучше хаоса, дед, — спокойно ответил Святогор, следя за дорогой. — При законной власти можно солярку задешево выторговать, запчасти достать да колеса отбалансировать. А от инспекторов откупимся. У нас в кузове хабара из Копей еще на три таких грузовика хватит.

Из переговорной трубы донесся звонкий голос Тимки: — Дядя Святогор! Смотрите в окно! Там радиомачта! Настоящая, высокая! И приемник в модуле больше не трещит Ржавой Пыльцы, там марши передают!

Святогор взглянул правее. За верхушками заснеженных сосен действительно поднималась ажурная стальная мачта высотой метров в пятьдесят. На ее вершине горел яркий дуговой фонарь, рассылающий вокруг синеватые электрические лучи, а от растяжек разило густым озоном. На этой земле Навь давили не только свинцом, но и постоянным фоном электрических разрядников.

Медный люк из модуля отворился, и в кабину выглянула Степанна. В руках старуха держала плотную кожаную папку, перетянутую ремешком — там хранились кальки, старые путевые свидетельства Прежней Империи и архивные выписки.

— Святогор, — Степанна положила промасленную рукавицу на плечо водителя. — Когда у Заставы встанем — разговор веди строго, но без спеси. Ангарцы — народ гордый. Они себя последними хранителями Сибирского Порядка считают. Полномочий у них много, а соображают сурово. Если увидят наш плазменный кладенец или штабные кальки — могут попытаться изъять на нужды Воеводства. Скажешь, что мы — независимый армейский патруль спецсвязи, идем по литерному маршруту на Северо-Восток.

— Понял, Степанна, — кивнул Святогор. — Документы в порядке?

— Все печати на месте, — старуха улыбнулась сдержанной, гордой улыбкой. — Я еще в бытность обходчицей научилась имперские бланки так заполнять, что ни один гильдейский дьяк не подкопается. Жалко только, солярки за досмотр содрут немерено...

Из модуля пахнуло свежевыпеченным ржаным хлебом. Покуда машина шла по ровному Тракту, Степанна успела замесить тесто и испечь на плоской крышке буржуйки пару пышных караваев. Из проема вынырнул Тимка, держа на деревянной дощечке еще парящий, ноздреватый сухарь, щедро натертый чесноком и политый соленым жиром.

— На, дядь Никифор, перекуси, — мальчишка заботливо сунул дощечку старику. — А то вы с самого утра только свой полынный отвар цедите.

Никифор взял ломоть, вдохнул чесночный аромат и зажмурился от удовольствия: — Эх, пацан... Кабы не ты со Степанной, мы со Святогором на одном тигельном сале да солярке давно бы желудки сожгли. Золотые у тебя руки, Тимка.

— Это Степанна пекла! Я только чеснок давил! — смущенно отмахнулся юнга, но по его сияющему лицу было видно, как ему дорога эта суровая, скупая на похвалу мужская забота.