— Степанна твоя — женщина строгая, спору нет, да только в дизелях она как свинья в апельсинах, — проворчал Никифор, тяжело, с одышкой переставляя ноги по обледенелым ступеням. — Я по звуку слышу: гидроусилитель штурвала на холодную подвывает. Масло в бачке загустело. Эфирку в гидравлику подмешивать надо было, пока машина стояла.

Никифор подошел к капоту. Он стянул рукавицу, положил голую, испещренную старыми ожогами ладонь на вибрирующий медный металл и зажмурился. Он слушал мотор так, как лекарь слушает пульс умирающего.

— Нормально идет, — наконец выдохнул старик. Из его рта вырвался густой клуб пара. — Насос качает мягко. Слава Прежним, гидроусилитель с штабного бронехода сняли... Теперь штурвал крутить — одно удовольствие, будто не двадцать тонн брони под рукой, а детская салазка. Радуйся, Святогор. В наше время такой узел — дороже золотого хабара. Сбережешь жилы на руках.

Из тяжелой двери жилого модуля-терема, намертво притянутого стальными шпильками к раме «Урала», пахнуло густым, невероятно уютным теплом. На морозный двор вырвался густой дух заваренных сосновых почек, печеной картошки, топленого сала и горячего дегтя.

Из двери выскочил Тимка. Двенадцатилетний юнга был закутан в перешитый имперский бушлат с загнутыми рукавами. На шее болтался амулет из мамонтовой кости. В руках мальчишка бережно нес двухлитровую медную кружку, от которой поднимался густой, пахнущий травами пар.

— Дядь Никифор! Святогор! Степанна сказала, если через минуту в терем не зайдете — заставит отработку из поддона суконной тряпкой цедить! — звонко крикнул пацан, перепрыгивая через замерзшую лужу. Снег хрустнул под его валенками.

Никифор беззлобно хмыкнул, качая головой. — Ишь, развоевалась путевая бабушка. Пошли, Громов. С ней спорить — себе дороже. Она из нас на морозе пар выбьет, а потом заставит кальки Тракта наизусть учить.

Они поднялись по металлическому трапу в жилой модуль. Тяжелая дверь, оббитая снаружи войлоком и густо пропитанная дегтярно-дубовым варом для защиты от гнили и Нави, захлопнулась. Засовы клацнули. Лютый сибирский мороз остался снаружи.

Внутри терема было сухо, тепло и темно-золотисто от света двух масляных ламп. Пространство было организовано с армейской жесткостью: ни одной лишней детали, всё прикручено или привязано. В центре удушливо жаром дышала чугунная буржуйка. На ее плоском верху булькотел пузатый чайник и шкворчала чугунная сковорода с толстыми пластами соленого сала и сухими ржаными сухарями.

У окна, прислонившись к деревянному брусу стены, сидела Марья. Восемнадцатилетняя девчонка, выросшая в суровых условиях Путевых Постов, была занята делом. На ее коленях лежал тяжелый механический струномет — стальной арбалет с блочной системой натяжения, способный пробить броню легкого суррогата. Марья методично, с пугающей, механической точностью протирала промасленной ветошью стальной трос и проверяла спусковой зацеп. Щелк. Клац. Металл работал идеально.