Рассвет над путевой станицей «Сосновый Брус» выползал неохотно. Тяжелая свинцовая полоса на востоке едва пробивала густую, сизую хмарь. Заполярные Копи и душные, пропитанные страхом и болотным газом подземелья Каменных Рёбер остались позади. Но вольная Сибирь встречала выживших без жалости. Здесь, под открытым небом, каждый выдох мгновенно превращался в белый, шуршащий на лету иней. Он оседал на бревнах частокола мелкими ледяными иглами.

Шестицилиндровый дизельный блок грузовика ровно, густо басил на холостых оборотах. Из выхлопной трубы, выведенной вертикально вверх за бронированной кабиной, в морозную высь лупил плотный, пульсирующий столб дыма. Воздух пах пережженной эфирной соляркой, каленым железом и керосиновой гарью. Тяжелая двадцатитонная машина слегка подрагивала, передавая ритмичный импульс на промороженные доски двора атамана Елизара.

Святогор стоял у переднего правого колеса. Он прижался лбом к обледеневшему медному крылу, слушая дыхание мотора. На Ловчем был надет тяжелый кожаный тегиляй с подкладкой из чесаной волчьей шерсти и вшитыми внутрь кевларовыми пластинами. В руках он сжимал двухфунтовый латунный ключ.

Святогор методично проверял затяжку колесных гаек. Каждая гайка — размером с детскую ладонь. На вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в толстую грузовую резину, налипли комья синего льда, но металл держал мертвую хватку. Холод пробивался даже сквозь толстую кожу рукавиц, обжигая пальцы, но Ловчий не обращал на это внимания. Тракт ошибок не прощает. Ослабнет одна шпилька на ледяном серпантине — и двадцатитонный бронеход улетит в пропасть вместе со всем экипажем.

— Не усердствуй, Громов, — донесся с крыльца сухой, с хрипотцой голос. — Шпильку сорвешь — на морозе со слесарным зубилом плясать будешь. Пальцы отморозишь к чертям собачьим.

Святогор поднял голову. На крылечко деревянного терема, держась за резные перила, медленно спускался дед Никифор. На старого механика было больно смотреть. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные, почти черные тени, а туловище под засаленной тулупной душегрейкой огибали тугие шины из березовой лучины, стянутые широкими сыромятными ремнями. Месяц назад в завалах слободы ему сломало два ребра, и теперь каждое движение давалось старику через сжатые зубы. Но в глазах мастера, спрятанных за толстыми стеклами очков-луп, горел прежний упрямый, ремесленный огонёк.

— Шпильки добротной имперской ковки, дед. Их только вместе с мостом сорвать можно, — ответил Святогор, но латунный ключ все же отложил на деревянную подножку. — Чего вылез на Стынь? Степанна же велела на нарах лежать, пока печь не протопится в полную силу.