Читать чужие бумаги я за эти недели навострился, и первое, что я в этой прочёл, было не в словах.
Приказ был правильный.
Он был до того правильный, что его можно было исполнить не думая: коротко, ясно, со сроком, с подписью. За две недели я не видал ни одной нашей бумаги, написанной так хорошо.
— Тимофей, — сказал я. — Позови Архипа. И Семёна с его счётом.
Архип пришёл, посмотрел на гонца, ни о чём не спросил и сел рядом на бревно, будто погреться.
— Из Вёшенской? — сказал он.
— Оттуда.
— Долго ехал?
— С утра.
— С утра, — повторил Архип. — Через Гнилой мост, стало быть?
— Через него.
Архип нюхнул табаку.
— Ну, значит, вода спала, — сказал он с удовлетворением. — А то мне говорили, там низом залило.
— Залило, — согласился гонец. — Я стороной брал.
— Стороной, — сказал Архип. — Это луговиной, что ли?
— Луговиной.
Архип помолчал.
— Семён, — сказал я. — Он через нас проходил?
Семён уже листал сшитые нитками листы, куда с двенадцатого числа заносил всех, кто шёл через переправу.
— Нет, — сказал он. — Ни нынче, ни вчера. С юга за двое суток прошли шестеро, и все шестеро — наши.
— С юга? — сказал гонец. — Так я с севера.
— С севера ты пришёл по дороге, — сказал Архип. — А на дороге от бугра тебя Лукьян увидал. Он тебя увидал, когда ты уже с юга на неё вышел, от поворота.
Гонец улыбнулся.
— Так я ж говорю, стороной брал.
— Слазь с коня, — сказал Архип ласково.
Тот слез не сразу. Сперва посмотрел на дорогу за спиной, потом на воду — и на воду посмотрел дольше. Потом слез.
Архип обошёл лошадь кругом, присел и потрогал ей бабки — сперва передние, потом задние.
— Чистые, — сказал он.
Все посмотрели.
Лошадь была в дорожной пыли по брюхо и совершенно чистая ниже колен. Ни глины, ни налипшего, ни того чёрного, что берётся на ногах у всякого, кто прошёл луговиной по разливу.
— По луговине пройти и ног не замарать — это надо уметь, — сказал Архип. — Ты, парень, где коня менял?
Гонец не ответил.
Взяли его без единого удара. Он и сам это понял и рук не поднимал — просто стоял и смотрел в землю, и я подумал, что ему, наверное, лет двадцать.
— Что с ним? — спросил Тимофей.
— В амбар. И на этот раз — четверо на одного, и старший по имени.
— Кормить?
— Кормить, — сказал я. — И не бить. Он мальчишка, и он нам ещё скажет, кто его послал, если с ним по-людски.
— А ежели не скажет?
— Тогда не скажет.
Брыкин, который всё это время стоял в стороне, подошёл и взял у меня бумагу.
— Чисто писано, — сказал он. — Я бы поверил.
— И я почти поверил.
— А чего не поверил?
— Печать, — сказал я, и это была неправда. — И то, что приказ пришёл вечером, а исполнять велено к утру. Так пишут, когда не хотят, чтоб переспросили.