Из двадцати пяти двенадцать уходили на север впервые в жизни дальше сорока вёрст от своего хутора.
Это я узнал не сам. Мне это сказал Архип, и сказал не как беду, а как погоду:
— Двенадцать человек за Мигулинской сроду не бывали.
— И что?
— И то, что на третий день они станут спрашивать, куда мы идём. Не тебя. Друг друга.
— И что тогда?
— Тогда им надо сказать раньше, чем они спросят, — сказал Архип. — Хоть что-нибудь. Хоть неправду. Только раньше.
* * *
Во двор Беркутовых я пришёл в десятом часу вечера.
Отец сидел на приступке и подшивал валенок — в июне, потому что валенок надо подшивать тогда, когда есть время.
— Уходишь, — сказал он.
— Ухожу.
— Куда?
— На север. До Мигулинской, а дальше скажут.
Он воткнул иглу в кожу и оставил её там.
— Двор кто держать будет? — сказал он.
Вопрос был не про меня, и я это понял не сразу.
— Ты и будешь.
— Ну, — сказал отец, — это я и хотел услышать.
Он расправил бороду двумя пальцами.
— Я к тому, — сказал он, — что в марте ты у меня спрашивал, что делать, а нынче не спрашиваешь. И это правильно, и это твоё дело. Только двор — моё. И покуда я жив, тут я хозяин, а ты гость.
— Я и не спорю.
— Ты не споришь, — согласился отец. — Ты просто уже четвёртый месяц тут не живёшь.
Мы посидели.
— Батя.
— Ну.
— Я тебе в феврале соврал.
Он не поднял головы от валенка.
— В феврале ты мне не соврал, — сказал он. — В феврале ты мне ничего не сказал. Это разное.
— Я и сейчас не скажу.
— И не надо, — сказал отец.
Он подшил ещё стежок.
— Я тебе, Степан, вот что скажу. Я тебя четвёртый месяц гляжу. Прежним Стёпкой ты не остался. Прежний Стёпка в марте пошёл бы на майдан и там бы и остался, и мы бы его в марте схоронили.
Он воткнул иглу.
— И это всё, что я про это думаю, — сказал он. — И думать про это больше не стану: мне сено ставить, а работников нет.
Он потянул нитку зубами и снова взялся за валенок.
— Сено кто ставить будет? — спросил я.
— Найду кого, — сказал отец. — Бабы поставят. Плохо поставят, зато поставят.
— Вести как? — спросил я.
— С оказией.
— С какой?
— С той, которая будет. — Отец вытащил иглу и снова взялся за валенок. — Ты мне писем не пиши. Я читаю плохо, а кто мне прочтёт — тот и запомнит. Ты передавай на словах и передавай коротко: живой или нет. Больше мне и не надо.
— А если нет?
— А если нет, мне и передавать не станут, — сказал отец. — Сам догадаюсь.
Настя вышла из сеней с узлом.
Она собирала мне его, наверное, с обеда, и собирала так, как собирают, когда не хотят думать: три раза перекладывала и один раз перевязала заново.
— Сухари, — сказала она. — И соль отдельно, в тряпице. И вот тут иголка с ниткой, и не потеряй, ты всегда теряешь.