— Четыре.
— Я пошёл.
И он пошёл.
Лошадь мне дали в восьмом часу.
Не награду и не личный трофей — обыкновенную заводную из наших же двадцати девяти: рыжая кобыла лет восьми, спокойная, с провисшей спиной и с привычкой заворачивать голову вправо, когда ей что-нибудь не нравится.
— Она у нас с апреля, — сказал коновод. — Звать её никак.
— Как это никак?
— Так. Была чужая, взяли у брода, и никто ей имени не давал.
Я взял повод.
Она посмотрела на меня, отвернула голову вправо, и на этом наше знакомство кончилось.
Тимофея я не задержал и ничего ему не сказал, и он у меня ничего не спросил, и это я в тот вечер отметил про себя как перемену.
* * *
К кошаре я вернулся около восьми, уже с кобылой. До сбора у переправы оставалось три часа.
Всё было собрано.
Я обошёл двор и посмотрел, и смотрел я не как командир, а как человек, которому оставили работу и который пришёл проверить, много ли ему осталось. После падения ногу ещё тянуло, поэтому между подводами я шёл медленнее обычного, но хромота уже не мешала держаться в седле.
Осталось ничего.
Это было не так, как в марте, когда я всё делал сам и проверял по три раза. И не так, как в апреле, когда я делал половину, а проверял всё.
Это было так: я обошёл двор, и поправить мне было нечего, и единственное, что я нашёл, — не то, чего не сделали, а то, чего не сделал бы я.
Патроны разложили по трём местам: часть на первой подводе, часть на второй и часть у людей в подсумках — не поровну, а по назначению.
— Зачем? — спросил я.
— Затем, что подвода может стать, — сказал Тимофей. — Или сгореть. Или уйти не туда.
— В марте ты так не делал.
— В марте у нас была одна нора в глине, — сказал он. — И я в неё сложил всё.
Лошади стояли на своих местах, кованые все, кроме двух, и про эти две Тимофей сам сказал мне первым:
— Гнедая и та, с белой бабкой, не подкованы. Кузнец не успел. Первые двадцать вёрст пойдут шагом, потом переставим на них подковы с заводных.
Обоз был две подводы.
На первой лежали сто русских патронов; ещё сто — на второй, двести двенадцать — по подсумкам. Русские ящики были помечены тремя косыми зарубками. Английский запас лежал при Льюисе: выжженный круг на таре и короткий просмолённый шнур на ручке. Крест-накрест были отмечены сомнительные, которых мы за два месяца так и не выбросили и не использовали.
На второй, кроме своей сотни патронов, лежали котёл, лопаты (одиннадцать; за май Тимофей где-то добыл ещё две), холст, соль в отдельных мешочках, сухари и запасная сбруя.
Льюис лежал на первой подводе, завёрнутый в ту самую холстину, в которой я нёс его от брода девятого марта. Рядом проверял укладку тот же безымянный хуторянин, который с апреля ходил у Гаврилы вторым номером.