Лошадей — двадцать девять, из них четыре чужих, взятых у большого поста.
Мишка принёс мне свои палочки и положил на колени все четыре.
— Тут ящики с апреля, — сказал он. — Четыре одинаковых счёта: что приняли, что выдали и что осталось. А дорога на старой палочке, она у дяди Тимофея.
— И что мне с этим делать?
— Не знаю, — сказал Мишка. — Только у нас, кроме этого, ничего и нету. Остальное вы либо пожгли, либо в штаб отдали.
Я подержал палочки в руке.
Четыре обструганных прутика с зарубками — вот и весь оружейный архив особого разъезда за апрель и май.
— Держи у себя, — сказал я. — И режь дальше.
Коня у меня по-прежнему не было. Тот, которого дали донцы, был не мой, и его надо было вернуть, и я его вернул.
Штабной подъехал уже в темноте.
Он был из донских, немолодой, в пыли, и он спешил, и разговаривал он со мной, не слезая с седла.
— Беркутов?
— Я.
— Особый разъезд при штабе повстанческой армии?
— Он.
— Кто вам его дал?
— Кудинов. Двадцать второго марта.
Он посмотрел в бумажку.
— Так. — Он что-то отчеркнул ногтем. — Значит, слушайте. Ваш разъезд пока остаётся как есть, отдельной единицей, и старший в нём вы. Довольствие с завтрашнего дня через нас. Подчинение — до особого распоряжения ваше прежнее, а по этому участку — старшему участка, кто бы он ни был.
— Понял.
— Балку вашу занесли, — сказал он. — Она теперь на карте.
— У неё названия нет.
— Теперь есть, — сказал штабной. — Записали «Беркутова балка», потому что мне так сказали двое, и я не стал спорить.
Он сложил бумажку.
— Мне велено вам сказать, — добавил он, — что сделано хорошо. Считайте, что я сказал.
— Считаю.
Он тронул коня и уехал, и на этом всё служебное кончилось.
Я дошёл до кошары пешком, потому что коня не было, и по дороге меня обогнали две подводы, идущие к переправе, и ни одна из них не остановилась, потому что дорога шла.
У кошары горел огонь.
Тимофей спал сидя, привалившись к стене, и спал в первый раз с утра седьмого. Гаврила чистил Льюис. Архип возился с тем же ремнём, что и вчера. Мишка сидел у лошадей и держал на коленях берданку Лукьяна, разобранную наполовину.
— Патроны у Тимофея, — сказал он мне, не дожидаясь вопроса. — Я не трогал.
— Знаю.
— Я её чищу.
— Вижу.
Я сел у огня и стянул сапоги.
— Стёпа, — сказал Гаврила, не оборачиваясь. — А что теперь?
Я подумал.
Балка была наша, коридор был наш, дорога шла, помощь пришла, и то, что три с лишним месяца было главным, кончилось сегодня к вечеру.
А Северин ушёл на север с шестью верховыми и одной тяжёлой подводой. И двенадцать человек были неизвестно где. И войне до конца было далеко, и об этом я знал больше, чем кто-либо из сидевших у этого огня, и сказать не мог по-прежнему ничего.