Внутри пахло гарью.
Печь была затоплена и прогорела не до конца. Её топили бумагой, и топили в спешке, и оттого она горела плохо: бумага, набитая пачками, обугливается по краям и гаснет. Кирпич под заслонкой ещё держал тепло, а под серой золой нашёлся непрогоревший красный уголёк.
Мы выгребли из печи всё, что там было, и разложили на полу.
Половина обратилась в чёрные хлопья, которые рассыпались от дыхания. Из второй половины годилось на просмотр листов пятнадцать, обгорелых с трёх сторон, и на каждом сохранилось от четверти до половины.
Архип обошёл дом и двор, пока я стоял над этими листами.
— Уходили под утро, — сказал он, вернувшись. — Часа в три или в четвёртом.
— Откуда знаешь?
— Печь ещё тёплая, уголёк живой. Трубу не закрыли. Печь топят на ночь и закрывают, а эти ушли сразу после огня.
Он показал во двор.
— Верховых было шесть. Ушли на север, по-над балкой, а не по дороге. Подвода одна, при ней ещё две упряжные. Шла тяжело: колеи глубокие, края ещё не осыпались.
— Много народу?
— Шестеро верхами и при подводе двое, — сказал Архип. — Больше следов нет.
Восемь человек.
От всей той машины, которая в марте водила людей на майдан и в апреле брала заложников по списку, осталось восемь человек, одна тяжёлая подвода и северная дорога.
Я стоял над листами и смотрел, что уцелело.
Уцелело мало и уцелело не то.
Я перебирал листы на корточках, один за другим. С каждым становилось меньше того, ради чего я сюда ехал.
В марте я взял один лист из четырёх и по нему увёл две семьи. Тогда мне казалось, что бумага — это оружие. Я три с лишним месяца в это верил и в апреле сказал на круге при полутора сотнях человек.
Теперь передо мной лежала зола, и в этой золе не было ни одной фамилии, которая могла бы кого-нибудь спасти сегодня.
Две ведомости на фураж. Кусок какого-то отчёта, из которого нельзя было понять, о чём он. Половина листа со столбиком фамилий — двенадцать строк, из них семь читались; фамилии принадлежали другому кусту, за Доном.
И один целый лист лежал под лавкой. Его, видимо, обронили до того, как стали жечь остальное.
На нём был перечень: кто и куда переведён с апреля по июнь. Восемнадцать строк. Против двенадцати стояли места, и места эти были на север и на северо-восток.
Двенадцать.
Я сел на лавку и стал считать.
Тех, кого увезли одиннадцатого апреля, было двенадцать.
Совпадение это могло быть, и я это понимал. И я всё равно сидел и смотрел на эти двенадцать строк, и первое, что я подумал, было: за подводой можно пойти.
Она тяжёлая. Она идёт по-над балкой, а не по дороге. У неё колеи глубокие, и вышла она не меньше восьми часов назад.