— Настя.
— И носки. — Она не смотрела на меня. — Мамкины были, я перештопала. Пятка вылезла.
— Настя.
— Что.
— Спасибо.
Она наконец подняла глаза.
— Ты в феврале пришёл и сапоги о скребок не обил, — сказала она. — Помнишь?
— Помню.
— Я тогда поняла, что тебя там убили. Не всего, а часть.
Она сказала это ровно и затянула узел на свёртке.
— И с тех пор я тебя, Стёпа, узнаю только по рукам, — сказала она. — Руки твои. А больше ничего.
Я стоял и не знал, что на это отвечать, и ничего не ответил.
— Ладно, — сказала Настя и стала завязывать узел в четвёртый раз. — Иди уж.
— Настя.
— Ну что.
— Про вести. Ты у отца спроси, он тебе скажет как. Только сама с этим по хутору не ходи и в станицу не езди. Ни за какой вестью. Ни моей, ни чужой.
— Я и не поеду.
— Обещай.
— Не обещаю, — сказала Настя. — Ты в марте так же сказал, а через два дня сам меня в два двора послал.
Я не стал спорить.
— Стёпа.
— Что.
— Ты вернёшься?
Я мог сказать «вернусь». Она бы это взяла, и до утра ей было бы легче.
— Не знаю, — сказал я.
Настя кивнула.
— Ну и хорошо, — сказала она. — А то ты в последнее время всем всё обещаешь.
Она сунула мне узел, повернулась и ушла в сени, и дверь за ней стукнула не сильно.
* * *
Полина пришла к переправе в двенадцатом часу.
Она приехала на подводе, не одна, с двумя бабами, и подвода была с холстом — настоящая подвода и настоящий холст, потому что иначе она не поехала бы.
Она подошла и подала мне свёрток.
— Полотно, — сказала она. — Двадцать аршин, кипячёное. И вот это.
Во втором свёртке была махотка с сухими травами и две склянки.
— Это от чего?
— От того, от чего у вас через месяц половина сляжет, — сказала Полина. — Вода. Вы пойдёте по чужим местам и будете пить из чего попало. Кипятите.
— Некогда будет.
— Значит, слягут, — сказала она. — Я тебе говорю то, что знаю. Дальше твоё дело.
— Сколько у тебя людей? — спросила она погодя.
— Двадцать пять.
— На двадцать пять двадцати аршин — на месяц.
— А больше нет?
— Больше нет, — сказала Полина. — У меня в Вёшенской сорок восемь лежачих, и им тоже надо.
— Тогда не давай.
— Я уже дала, — сказала она. — Ты со мной про моё полотно не спорь.
Она перебросила косу за спину.
— Теперь второе, — сказала она. — Письма.
— Я не мастак.
— Я не про красоту. — Она смотрела прямо. — Я про то, что если ты будешь писать всякий раз, как захочется, — их будут возить кто попало, и однажды одно попадёт не туда, и по нему найдут мой двор. У меня мать.
— Понял.
— Ничего ты не понял. — Она подумала. — Уговор такой. Ты пишешь только тогда, когда есть верная оказия. Не когда есть, что сказать, а когда есть, с кем послать. И на бумаге — ни одного имени. Ни моего, ни твоего, ни хуторского.