Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ну, — сказал он. — Значит, вместе и возьмём.
Больше мы в тот день не разговаривали. Четверых пленных с малого поста, пятерых с большого и двух раненых противника передали донцам. Их старший пересчитал всех одиннадцать и поставил двух конных на охрану.
К вечеру мы держали балку с двух концов: наши — со стороны Казанской, они — со стороны выгона. Хворост кидали до темноты, и кидали его все, включая раненых, которые могли сидеть и вязать.
Топких мест оказалось три, хотя Архип нашёл два. Третье обнаружили уже под вечер, когда пустили пробную подводу порожняком и она села на ровном месте, где сверху ничего не было видно.
— Это ключ бьёт, — сказал Архип, потрогав землю. — Он тут снизу. Его и в апреле не было бы видно.
Кидали до темноты и после темноты, при двух фонарях, и на этом третьем месте извели больше хвороста, чем на первых двух вместе.
Гаврила пересчитал свои патроны при мне.
— Двадцать девять, — сказал он. — Из девяноста четырёх.
— В двух дисках?
— В одном. Первый пустой, второй он мне подал после первой отсечки. — Гаврила кивнул на своего номера и поставил диск на колено. — Я нынче третий раз думаю, что зря вожу пустые.
— Не зря.
— Не зря, — согласился он. — Только глядеть на них тошно.
— Так не гляди.
— Так они ж пустые, — сказал Гаврила. — На пустые и глядишь.
— Много истратил.
— Много, — согласился он. — Зато выход закрыл. — Он подумал. — Стёпа, а ты знаешь, что я по Архиповой шапке начал?
— Знаю.
— Ты не сердись.
— Я не сержусь.
— Я к тому, что я тебя оттуда высматривал, — сказал Гаврила. — Минуты две высматривал. А потом вижу — не ты стоишь, а он. И шапку снял. И я, дурак, обрадовался.
— Чему?
— Тому, что кто-то стоит, — сказал Гаврила.
Мишка пришёл с тылового поста уже в темноте и остановился за нашим выходным постом. Там он передал Тимофею сложенный листок и устно повторил донесение: на низкой дороге новых подвод не замечено. Тимофей сверил листок с устной формулой и убрал его в карман. Южнее Мишка не пошёл. Только после передачи обошёл всех и пересчитал.
Он никого об этом не спрашивал. Просто обошёл, посмотрел и вернулся.
— Тридцать один, — сказал он мне.
— Тридцать один.
— И четверо лежат.
— И четверо лежат.
Он постоял.
— А дядя Архип шапку снял, — сказал он. — Мне сказали.
— Снял.
— Он же седой. Его же за версту видать.
— Вот его и увидели, — сказал я.
Он подумал и ушёл к лошадям, и я слышал, как он там долго что-то объясняет коноводу — про шапки, про версту и про то, как надо.
Архип сидел в стороне и чинил ремень.
Я подсел к нему.
— Ты в другой раз так не делай, — сказал я.