— Подвода пройдёт?
— Пройдёт. В два места надо покидать хвороста, и там сажени три топкого, но пройдёт. Я мерил палкой.
— А посты?
Архип поставил две точки.
— Тут и тут. Один на выходе, у выгона, — этот большой, человек двенадцать, и при них две подводы. Второй в середине балки, на повороте, — этот маленький, четверо, и они там сидят не для того, чтоб держать, а для того, чтоб глядеть.
— Как ты мимо них прошёл?
— Ночью, по дну, — сказал Архип. — Один. Вчетвером я бы не прошёл.
— И назад так же?
— Назад иначе. Назад я шёл поверху по кромке и вёл лошадь с раненым, а с лошадью по дну не пройдёшь.
— И тебя не видели?
— Меня видели, — сказал Архип спокойно.
Мы все повернулись к нему.
— Один видел. С малого поста, ночью, в трёх верстах от балки. Окликнул. Я не отозвался. Он выстрелил один раз и больше не стрелял.
— И что теперь?
— Теперь они знают, что ночью кто-то прошёл с лошадью. Один. С той стороны на эту. Больше они не знают ничего, а один человек с лошадью — это не тревога.
Он подумал.
— Только этот один у них теперь в голове сидит, — добавил он. — И ежели мы нынче полезем, они его вспомнят.
Он положил прутик.
— Теперь про человека.
Мы замолчали.
— Я его нашёл на третий день, у среднего брода, в кустах, — сказал Архип. — Он лежал двое суток. Конь при нём стоял, а он не мог сесть.
— Кто он?
— Разведка. Донская. С юга.
— Он тебе сказал?
— Он мне сказал не сразу. Он сперва решил, что я красный, а после — что я мародёр. — Архип снова взял прутик. — Мы с ним часа полтора разговаривали, покуда он поверил.
— И что он сказал?
Архип помолчал.
— Он сказал, что идут, — сказал он. — Что конная группа идёт с юга и что она уже близко. Что у них было дело третьего дня, и что после этого дела он ушёл с двумя и потерял обоих.
Никто ничего не сказал.
— А когда? — спросил Гаврила.
— Вот этого он не сказал, — ответил Архип.
— Не сказал или не знает?
— Не знает. — Архип посмотрел на Гаврилу. — Он лежал двое суток в кустах. Он и день недели у меня спрашивал.
Гаврила сел обратно.
— Он ничего не знает про час, — сказал Архип. — Он знает, что идут, и он знает, откуда. Больше ничего.
Я сидел и смотрел на чертёж на земле.
Ничего из того, что я помнил, тут не помогало. Я не знал этой балки. Я не знал этого брода. Я не знал ни одного из тех двух постов, и, если бы я всю ночь вспоминал книжки, я не вспомнил бы ни одной строки, которая бы мне сейчас пригодилась.
А человек, который сходил и посмотрел, знал всё это на память и мог начертить прутиком по земле.
— Архип, — сказал я.
— Ну.
— Я иду по твоему.
Он поднял голову.
— Я не спорил, — сказал он.