Свой скот. Свои люди. Свои гнали от своих же.
— Триста голов, — сказал Гаврила. — А пылят как дивизия.
— Дивизия пылит хуже, — сказал Тимофей.
— Ты видал?
— Видал. В шестнадцатом.
Четвёртого не было ничего, и это оказалось хуже всего.
Люди на постах в такой день делаются странными. Один целый день чинил уздечку, которую починил ещё утром. Двое поссорились из-за котелка так, что их разводили. Гаврила разобрал и собрал Льюис трижды, и на третий раз я подошёл и сказал, чтоб он перестал.
— Он же чистый.
— Он чистый.
— Так я и говорю: чистый.
— Гаврила. Ты его разбираешь не оттого, что он грязный.
Он посидел, подумал и убрал ветошь.
Второй раз было пятого. На этот раз стреляли.
Она началась на рассвете, далеко на юге, и шла с перерывами часа четыре, и слышно её было плохо: то громче, то совсем никак. Пушки — два или три раза, а остальное винтовочное, и всё это на пределе слышимости.
Люди на постах не спали с четырёх утра.
К девяти всё стихло.
К полудню я послал двоих узнать, и они вернулись к ночи, и то, что они привезли, было опять никуда не годно: стреляли за Доном, у чужой станицы, и что там было — не знает никто, и знает только то, что после полудня оттуда шли подводы с ранеными. Шли они на север. К югу не шли.
— Значит, наши, — сказал Гаврила.
— Значит, наши, — сказал я. — И значит, наших там побили, а не они кого-то.
Тимофей записал в тетрадку три строки и подчеркнул последнюю.
— Ты чего подчеркнул?
— То, что подводы шли на север, — сказал он. — Это единственное, что мы знаем наверное. Остальное — пересказ.
— И что это значит?
— Что там кому-то было плохо, — сказал Тимофей. — А кому — не сказано.
Шестого не было ничего.
Совсем ничего: ни пыли, ни стрельбы, ни вестей. Тихий летний день, жара с полудня, и над дорогой за балкой стояло марево, и в этом мареве ходили чужие подводы, и ходили они спокойно, потому что дорога была их.
Вечером шестого я сидел у кошары и считал дни.
Архип ушёл второго. Он говорил: шесть дней, если повезёт, восемь — если нет. Если считать день выхода, шестой выпадал на седьмое; если не считать, на восьмое.
А начало июня было уже.
Я сидел и в первый раз за весь месяц позволил себе подумать честно: а вдруг я всё перепутал.
Не месяц. Не число. Вообще всё.
Может быть, я читал про другое восстание. Может быть, помощь пришла в другой год. Может быть, помощи не было вовсе, и то, что я помню, — это то, чем кончилась какая-то другая книга.
Я просидел с этой мыслью до темноты и никому её не сказал.
Ко мне подсел Тимофей и просидел рядом полчаса, и ни он, ни я не сказали ни слова.