Отсюда до прохода было триста шагов, и за поворотом ничего не было видно.
Я стоял.
— Нет, — сказал Тимофей.
— Я не сказал ни слова.
— Ты повернулся.
— Там триста шагов.
— Там триста шагов и двадцать человек за поворотом, — сказал Тимофей. — И у тебя тут трое носилок, из которых один не доедет, если мы встанем ещё на четверть часа.
Я стоял.
— Степан Тихонович. — Он взял меня за рукав повыше локтя — так, как в марте на майдане брал отец. — Он тебе двадцать минут дал. Ты их сейчас потратишь на то, чтоб сходить и убедиться.
Максим оборвался на середине очереди.
Больше он не заговорил.
Мы пошли.
* * *
На высокий берег вышли к семи утра.
Пересчитались.
Живых сорок один минус двое: тот, что погиб на посту, и Лукьян. Тридцать девять.
Здоровых осталось тридцать два. Нестроевых — семеро: трое прежних и четверо раненых сегодня, из них тяжёлых двое.
Максим сектора — потерян со станком и неизвлечённым остатком от пятисот пятидесяти патронов, с которыми Лукьян остался у прохода.
Льюис и оба номера — при нас. При них два полных диска, девяносто четыре. Третий полный диск и маркированный ящик — сто восемьдесят шесть.303 — остались у потерянного поста.
Низкая дорога — не наша.
Тимофей всё это записал углём на доске, потом сел рядом со мной и сказал то, что должен был сказать:
— Тебе это теперь объяснять в штабе.
— Надо.
— И объяснять, отчего мы стояли на низкой, а не на обеих.
— Оттого, что на обе людей не было.
— Это правда, — сказал Тимофей. — Только тебе не поверят: ты в мае сам говорил, что низкая — главная.
— Говорил.
— И ты её потерял.
— Потерял.
Он посидел.
— Я с тобой поеду, — сказал он.
Я сидел на бугре и смотрел вниз, на балку и на дорогу за ней, и дорога была видна вся, до самого поворота, и по ней уже ходили.
Ходили не таясь.
Значит, они там останутся.
Значит, если с юга кто-то и пойдёт — низом он не пройдёт. А высоким берегом не пройдут подводы. А без подвод не ходит ничего, что имело бы смысл ждать.
Всё, на чём я держал слово с двенадцатого мая, лежало теперь внизу, за балкой, и по нему ходили чужие.
Тимофей сидел рядом и ни разу не назвал низкую дорогу.
Гаврила к вечеру один раз выругался и больше вниз не смотрел.
Ко мне подсел Архип.
Архип сел молча и пять минут правил ножом сломанный ноготь.
— Дядя Степан, — сказал сзади Мишка.
Он пришёл из Затонского с утренним словом и всё уже видел сам.
— Что.
— Про дядю Лукьяна правда?
— Правда.
Он постоял.
— А он мне обещал показать, как силки ставить, — сказал Мишка. — В воскресенье.
Он покраснел, отошёл и до вечера сидел у лошадей.
Архип дождался, пока он отойдёт.