— Ленты полные?
— Две. В третьей полсотни.
— Покажи, как заряжать.
Показывали три минуты.
Он слушал, кивал, один раз переспросил и один раз сделал сам.
— Понял, — сказал он.
— И одно, — сказал первый номер. — Ежели заест — не дёргай. Открой крышку, вынь ленту и заложи заново. Уйдёт минута.
— Минута есть, — сказал Лукьян.
Потом снял с плеча берданку и подал её мне.
— Возьми. У неё восемь пулевых и один дробовой. Дробовой я на утку берёг, а утка нынче не полетит.
Я взял.
— Лукьян.
— Ну.
— Двадцать минут, — сказал я. — Не больше. Как пройдут последние носилки — уходи. Тропа за тобой будет свободна.
Он не отвёл глаз. Полного счёта я так и не произнёс.
— На всё воля Божья, — сказал он.
Он оглянулся на четверых, тащивших Максим, и сказал им деловито:
— Ставьте не в проходе, а за тыном, слева. Из прохода меня с той стороны увидят, а из-за тына не увидят, покуда я не начну.
Они поставили, где он сказал.
Потом перекрестился — коротко, в два движения, будто отряхнул с себя дорогу, — и пошёл к проходу, и четверо потащили за ним Максим, и Максим больше не задерживал колонну, потому что он шёл в другую сторону.
* * *
Мы уходили тропой час десять.
Первыми пустили носилки, за ними — тех, кто шёл сам, последними — четверых с винтовками. Так поставил Тимофей, и поставил он это без меня, пока я ходил смотреть проход.
На втором узком месте у нас чуть не сорвался человек.
Он нёс задний конец носилок, оступился, и его удержали за пояс двое сразу, и все трое с полминуты стояли над осыпью и не двигались, и носилки стояли поперёк тропы, и раненый в них молчал.
Потом пошли дальше.
На узких местах носилки передавали из рук в руки, и на третьем таком месте раненый в живот начал говорить, и говорил он громко и не по делу, и его никто не останавливал, потому что останавливать было нечем.
Гаврила шёл предпоследним, с Льюисом на плече, и не оборачивался.
Тимофей шёл последним.
Максим заговорил, когда мы прошли примерно половину.
Он бил короткими, с промежутками — так, как бьёт человек, которому три минуты назад показали, как это делается, и который слушался того, что ему показали.
Я остановился.
— Иди, — сказал Тимофей сзади.
— Я слушаю.
— Ты не слушаешь. Ты считаешь, сколько ему осталось лент.
Я пошёл дальше.
Он бил ещё минут десять. Потом были два длинных промежутка — по полминуты, и я знал, что это значит: он ставил вторую ленту, и ставил её сам, и ставил долго, потому что учили его три минуты.
Потом он бил снова.
Последние носилки прошли проход у крайнего двора. Тимофей не дал колонне остановиться и отвёл её ещё на триста шагов, за поворот, в неглубокую лощину. Только там я обернулся.