СЦЕНА 12/2
Распечатка
Дочитав распечатку в ФСБ до этого места, он откладывает ее в сторону. Поверх слоя книг, рукописей, газет, мятых писем, коробочек из-под снотворного и таких же распечаток на дорогой голубоватой бумаге.
Поднимается и садится, спустив босые ноги на пол. Необходимо сходить. В квартире стоит привычная глухая тишина. Но через несколько секунд он слышит сухое тоненькое потрескивание торшерной лампочки, готовящейся перегореть. Потом на фоне тишины и этого потрескивания появляется некий новый звук. Он не сразу догадывается, что это в ванной плохо закручен кран и течет вода в рукомойник. А потом снаружи проезжает грузовик, ухает железом по колдобинам, и тишина исчезает в чулане. Он суёт ноги в шлепанцы и прошаркивает по коридору в туалет.
Потом он заходит в ванную и долго там мылит руки, разглядывая свое лицо в зеркале над рукомойником. Что-то с этим лицом не в порядке, не так, как всегда. И он вдруг обнаруживает, что бровей у него совсем не осталось. Он поспешно сдвигает очки на нос: бровей почти нет. То есть они и раньше у него были, прямо скажем, не как у Брежнева. И даже не как у Никсона, но теперь вместо правой торчат три одинокие дикорастущие волосины, а от левой остался вообще только какой-то жалкий серый пушок.
— Да, — говорит он громко, — Не как у Никсона.
Ритм ему нравится и вытирая руки полотенцем, он поёт на мотив кукарачи:
«Не как у Ник-сона, не как у Ник-сона.»
Полотенце несвежее. Под шлепанцем крякает и хрустит вылетевшая из своего гнезда кафельная плитка. Он наклоняется вставить ее на место и видит в углу под батареей Старуху. Черепаха мирно дрыхнет, подобрав лапы и толстый свой короткий черный хвост. Тут же валяются и ее какашки.
— Черт знает в каком состоянии дом! — говорит он громко.
Тишина вдруг перестаёт нравиться ему. Ватная, но зато — приватная. Личная. Персональная. Это одиночество — вот что это такое. Он чувствует озноб и торопливо натягивает старый вязаный халат, запахивает полы и туго перепоясывается шелковым шнуром.
Халат попахивает. Полотенца несвежие. Кафель повываливался. Ванна рыжая. Унитаз серый. Не как у Никсона. Он возвращается в спальню, садится на постель и берёт в руки распечатку. Там остаётся не прочитано еще страниц десять и он проглядывает две последние.
СЦЕНА 12/3
Пишу будущее
Рукопись его мельчайшие буквы-бисеринки. Ровная как по линеечке скрупулезная вязь, арабески. Вовсе это не похоже на текст. И в голову никому не могло бы прийти читать такое. Рассматривать, да — в лупу, задерживая дыхание. Как рассматривают древний орнамент, как филателист изучает любимую марку. Но уж никак не читать.