И вот однажды вечером, все уже помаленьку спать укладывались, разговоры сворачивали, затихали один за другим. Он, вдруг, поднялся с койки, огромный, как статуя какая-нибудь, и пошёл ни на кого не глядя к выходу, где дежурный сержант задницу свою просиживал, в носу ковырял от скуки. Сержант этот вскинулся (тоже не цыпленок, к слову сказать, мужик ядреный, как сейчас говорят — накаченный), но он его с дороги смахнул, как хлебные крошки со скатерти смахивают, сержант этот без единого пука улетел по кафелю в проход между койками, да так и остался там лежать. А этот кавказец, прямой, как шкаф, вышел в коридор, заверещал там, будто кошку прищемили, и все! Больше мы его не видели никогда, как не было человека. Да и был ли он человеком вообще? Не знаю, судить не берусь. То есть поначалу-то был, конечно, как все, но вот что они потом из него сделали? Это знаешь ли вопрос!

Костик

— Был еще такой Костик, Костя Грошаков. Маленький был шмакодявчик, черненький, армянчик такой… На самом деле, никакой он был не армянин, но как прилипло к нему с самого начала «Карапет» да «Аванес», так уж и не отлипло до самого конца. Так вот с ним что сделали? Он ходить в туалет перестал. Ни писать, ни по большому делу. Совсем. Месяц не ходил, второй не ходил. Все это уже заметили, ржали, жеребцы, шуточки отстегивали, а чего тут смешного? Представляешь, на подводной лодке — экипаж, которому гальюн не нужен? Или космонавты, например? Полезная вещь, и ничего смешного. Потом его от нас перевели. Почему? Куда? Зачем? Явился однажды с процедуры, собрал личные вещи и объявил:

«Прощайте, ребята, переводят меня от вас, не поминайте лихом!»

Веселый весь, будто орден ему дали. Да и мы, надо сказать, тоже не слишком огорчились — пахнуть от него стало нехорошо последнее время, карболкой какой-то, химией, причем особенно сильно к вечеру.

За Родину, за Сталина!

— В большинстве своем они все были самые обыкновенные из обыкновенных. Ширяли их какой-нибудь дрянью по три раза в день, растягивали на станках из металлических серебристых трубок, крутили на этих станках разнообразно, пока кости из суставов не выползали. Поили микстурами, таблетки заставляли глотать по пригоршне в день. Держали, кого в полной темноте, кого, наоборот, при ярком свете, на жаре, а кого в ванной со льдом.

Варили. Бля буду, варили вкрутую! Сам видел, в таких специальных чанах. Мне однажды две кишки сразу засадили — одну в глотку, другую — с нижнего конца, и так вот я и лежал врастопырку, чуть ли не полдня, думал, богу душу отдам совсем.

Тольку Лапая кусали змеей, красной, живой, настоящей. Он потом бредил всю ночь про баб. Мы от всех этих процедур блевали, дристали, мочой исходили, по сто раз в ночь бегали, волдырями шли по всему телу, кто — желтел, как при печенке, кто, наоборот, чернел, словно последний пропойца.