Юрий принялся расстегивать на себе куртку, одновременно озираясь в поисках подходящего седалища. А не тут-то было!

— На пол садись, на пол! — распорядился хозяин, — На ковер! Ковер хороший, удобный, садись на полу. И раздеваться не велю! Нечего тут у меня блох трясти.

Ошеломленный Юрий замер, а Работодатель тут же скрестил свои длинные ноги и ловко уселся по-турецки в двух шагах от кровати. Юрий же опустился на корточки, а потом перешёл в позу лотоса, преодолевая хруст в суставах и мучительные боли в нерастянутых, совсем не приспособленных к таким внезапным подвигам сухожилиях.

А странный и страшный хозяин уже говорил…

Секретная лаборатория НКВД

Палата у них была широкая и длинная. Может быть старинная казарма или царских еще времен казенная больница — высоченные сводчатые потолки, полы, выстеленные расписным кафелем, тюремного вида окна — высоко, три с лишним метра над полом и забраны двойной решеткой — одна изнутри, а другая снаружи, по ту сторону стекла.

Шестьдесят восемь койко-мест и почти все время — полный комплект гаврилоидов в возрасте от шестнадцати до шестидесяти.

Холодно было в этой палате, вечно они там все мерзли. А им говорили — так положено, цыц! Холодина, скучища, никакого женского персонала, санитары — сплошь мужики, солдатня, да еще и кормили впроголодь — «пятый стол», кашки-машки-какашки, а мясо вареное — по большим праздникам, на октябрьские, на майские, да на Новый год.

Но кровати были хорошие, с пружинными матрасами, деревянные. И чистое белье всегда, меняли два раза в неделю. Халаты теплые, фланелевые, с полосками. Кальсоны и рубахи похуже, солдатские, проштемпелеванные:

«Шестое Особое Управление ННКВ».

А что это за ННКВ, не было известно никому.

Главное, от скуки все подыхали. Книжки читать, не тот контингент. Прогулок не положено. Оставалось одно, перекуривать, да языки чесать.

Отрывочные воспоминания

— Но как тут можно было удержаться? И о чем еще людям разговаривать, кроме как о своих мучениях? Опять же, все ведь кругом были свои. Какие тут могли быть к растакой матушке враги, когда я — питерский, а Вован Кривоногий — из Чкалова, а Толька Лапай — вообще из лагеря, сука приблатненная.

Один был кавказец. То ли грузин, то ли осетин. Он всегда молчал, а когда обращались к нему, только буравил в ответ поганым черным взглядом, так что и не порадуешься, что затеялся с ним разговаривать. Он круглые сутки только спал, да жрал. Его брали на процедуры не часто, раз, много, два раза в неделю. Но уж обратно привозили на каталке, сам идти не мог, и черно-синий становился он после этих процедур, что твой удавленник. Лежал пластом (тихо, без звука, даже дыхания, бывало, не слышно) сутки, и снова, как зеленый огурец.