Малый, не старше двадцати двух – двадцати трех лет, шагнул к тщедушному Исааку Фишеру, давно разменявшему пятый десяток. Молниеносно достал из кармана кастет и нанес сокрушительный удар в висок, от которого Фишер рухнул как подкошенный. Кованый сапог труппфюрера раз-другой впечатался в распростертое тело.
Все случилось внезапно и было просто немыслимо.
Дикая жестокость. Ни за что ни про что. Мгновенно .
На миг фрау Фишер и Дагмар замерли – сознание отказывалось принять то, что видели глаза. А потом истошно закричали и бросились к главе семьи. Мужу и отцу. Защитнику. Человеку, на которого всецело полагались и которому безоглядно верили.
Однако помочь ему не сумели. Коричневая банда оттащила их в сторону. Шофер попытался укрыть хозяина в машине, но и на него посыпался град ударов.
Дагмар отбивалась от ржавших штурмовиков, от вездесущих лап, шаривших по ее телу. И вдруг через дорогу, в центре широкого бульвара, усаженного платанами, заметила двух полицейских. Казалось, муке конец. Ведь это берлинская полиция, там служил дед Отто и Пауля. Герр Фишер регулярно делал благотворительные взносы в ее фонд. Все страшные годы берлинские полицейские без страха и упрека служили порядку. Вот и сейчас они его восстановят.
– Евреи, что ли? – крикнул один патрульный.
– Ну да, – ответил штурмовик. – Грязные жиды, вздумали командовать национал-социалистами.
Полицейский усмехнулся и махнул рукой. Через минуту патрульные ушли.
Штурмовики вздернули Фишера на ноги.
Побитого шофера они отпустили, но с семейством пока не закончили.
– Давай-ка еще разок! – рявкнул труппфюрер на Фишера – у того по правой половине лица расползался кровоподтек. – Говоришь, твой транспарант, господин жид?
Перед глазами Дагмар плыла и качалась улица, в голове наяривал безумный оркестр, в котором звучали партии разбитого стекла, ревущих клаксонов, хриплых воплей и железа, скрежещущего по камню. Кулак врезался в папину грудь. Папа снова упал. Потом что-то ударило Дагмар в спину, колени подломились, и она очутилась на тротуаре рядом с распростертой мамой в окружении черных и коричневых сапог.
– Раз транспарант твой, пиздюк, значит, тебе и твоим лярвам здесь надо прибрать, – сквозь какофонию оркестра пробился голос главаря. – Ишь замусорили улицу!
Он так сказал?
Вправду?
Дагмар поняла, что сошла с ума. Она лежит на тротуаре Курфюрстендамм перед папиным магазином. Роскошным торговым замком, где была принцессой . Не стоит , а валяется . Удар вышиб из нее дух. Любимые родители, символ силы и власти, кладезь покоя и надежности , беспомощно распростерлись рядом. Папино лицо распухло и в крови. Кровь его испятнала тротуарные плиты.