Пряча глаза, фрау Шмидт сосредоточенно застегивала платье.
– Пожалуй, нет, – брякнула она. – Но вы ж и не хотели большую семью, фрау Штенгель. Прежде всего вы доктор .
– Пока еще, фрау Шмидт.
Фрида отложила стетоскоп. Со стеллажа во всю стену кабинета она взяла семейную карточку Шмидтов и села к столу, чтобы записать результаты осмотра.
С окончания мединститута в 1923 году Фрида работала все в том же кабинете общественной клиники. Десять лет, долгие тяжелые дни и бессчетные тревожные ночи. Бесконечные часы изматывающей, иссушающей душу работы за мизерный оклад.
Жертву приносила не только она. Страдала и семья. Часто мальчики ужинали и ложились спать, так и не увидев маму, а Вольфганг, мечтавший беспечно сочинять джазовые симфонии, нянчился с детьми и бегал по халтурам, зарабатывая на прожитье.
– Может, наконец сбросишь венец мученицы, повесишь медную табличку на дверь и начнешь заколачивать деньгу, дорогуша, – полушутя говаривал Вольфганг. – Помогай разжиревшим матронам пережить климакс. Бери с них втридорога за предписание ослабить корсет и принять аспирин.
Но Фрида любила свою работу, болела душой за самую передовую в мире веймарскую политику общественного здравоохранения и своих пациентов. Семья и общественная больница Фридрихсхайна – вот что было главным в ее жизни.
– Кто еще позаботится о людях? – говорила она мужу, когда они вдвоем ломали голову, как уложиться в семейный бюджет.
– Знаешь, тут я согласен с твоим папашей – пошли они на хер, – отвечал Вольфганг, но Фрида надеялась, что он шутит.
Пролистывая карточку Шмидтов, она машинально отметила, что за десятилетнюю практику почерк ее стал ужасно скверным. Первые четкие записи, сделанные юным врачом, касались мужа фрау Шмидт, когда тот еще был холостяком и лечился от гонореи, подхваченной в бельгийском армейском борделе. А вот нынешняя запись была сделана характерным врачебным почерком, который могли разобрать только сам автор и местный аптекарь.
– Вы еще придете, фрау Шмидт? – не поднимая головы, спросила Фрида. – По-прежнему хотите, чтобы я приняла роды?
– Конечно, фрау доктор. Уж шесть лет, как всякий год вы принимаете моих крикунов, и все в ажуре. Чего ж теперь-то?
– Вы же понимаете. Времена изменились.
Теперь Фрида подняла голову. Фрау Шмидт натянула пальто – на воротнике красовалась маленькая свастика. В нацистскую партию женщин не принимали, но это не мешало им в знак поддержки покупать значки и брошки.
– В смысле, что вы еврейка? – Шмидт опять чуть сконфузилась. – Да, конечно… тут не повезло… вам, то есть. Время очень беспокойное. Но вам-то чего тревожиться, фрау доктор Штенгель, – всякий знает, что вы не из этих . Берлинские евреи совсем другие, верно? Я знаю штурмовиков, которые ходят к еврейкам.