Дома Пауль не сказал, что Отто приходил к Фишерам. Однако в воскресенье, слушая еженедельный отчет Зильке, ничуть не удивился, что поведение брата изменилось.
– Я за него боюсь, – сказала Зильке. – Сегодня он был совсем другой. Я уж думала, он успокоился, а он опять как с цепи сорвался.
– Снова дерется? – встревожилась Фрида. – У него неприятности?
– Пока нет, но будут. Таким озлобленным я его не видела. Почти не разговаривал и не повел меня на чай. Сказал, противно есть со сволочами. Раньше он так не заводился. Обычно мы посмеивались над его однокашниками, а сегодня он был готов кого-нибудь убить. Да еще этот гитлерюгенд.
– А что случилось? – озабоченно спросила Фрида.
– Вы, наверное, слышали, теперь это обязаловка. Все газеты трубили.
– Мы не читаем немецкие газеты, – тихо сказала Фрида. – Для нас там ничего хорошего. Иногда проглядываем еврейский листок.
– Так вот, все немецкие дети принадлежат Гитлеру, и он хочет наглядно показать, что он им роднее семьи.
– Какой ужас! – покачала головой Фрида. – Может, хоть теперь люди поймут, во что вляпались?
– Думаю, уже поздно, – ответила Зильке. – Главное, Отто сказал, что не вступит в гитлерюгенд.
– Но почему? – удивилась Фрида. – Какая разница, если он уже в «Напола»?
– Вот и я так сказала, но отчего-то он уперся. Говорит, не наденет еще одну нацистскую форму. Я-то ношу, говорю, хоть я коммунистка, а он говорит, для еврея это совсем другое.
– Он так и считает себя евреем? – усмехнулась Фрида.
– Конечно, вы же его знаете. Я-то думала, это я упрямая. Ужасно обидно, потому что все складывалось очень хорошо, как он ни упирался. Отто стал чемпионом по боксу, там это ценится, и потом, все от меня балдели. – Зильке зарозовела – как всякий раз, когда она говорила о себе и Отто. – Я прихожу в форме ЛНД, и все считают меня его девушкой.
Фрида улыбнулась:
– А ты его девушка?
Зильке еще больше покраснела.
– Нет! – чуть громче, чем требовалось, возразила она. – Вы же знаете, о ком он мечтает. На пару с Паулем. Конечно, о Дагмар.
– Но вы так часто видитесь, – не уступала Фрида.
– Да, и я хочу и дальше с ним видеться, но из-за обязаловки с гитлерюгендом все может пойти прахом. Он не подчинится, и учителя не смогут ему помочь, даже если захотят. Его арестуют, а там одна дорога – в концлагерь.
Вольфганг, как обычно, безмолвствовал, но сейчас грохнул стаканом по крышке пианино, расплескав вонючую выпивку.
– Нельзя! – прокаркал он. – Туда ему нельзя. Я знаю , что там творится.
Все посмотрели на него. Он никогда не рассказывал о лагере. А последнее время вообще больше молчал, особенно если удавалось раздобыть спиртное. Но сейчас от волнения его колотило.