– У твоих все хорошо, – говорила она. – Жизнь стала маленько легче. Перед Олимпиадой сняли кое-какие запреты для евреев. Даже убрали таблички с парковых скамеек, и теперь в погожие дни твой отец сидит в Народном парке.
– Как он? – спросил Отто.
– Хорошо, просто замечательно. – Голос Зильке чуть дрогнул, выдав ложь.
– Зилк, теперь ты мой единственный друг. Ты уж мне не ври.
– Ладно. С ним неважно, – призналась Зильке. – Похоже, он потерял надежду. Наверное, хуже всего, что ему нечем заняться. Целыми днями просто сидит, и мама твоя очень переживает. Ей больно видеть его опустошенность . Конечно, она ничего не говорит, но и без того ясно. Был такой весельчак, а теперь просто сидит . Пьет, когда есть что, и курит, что, конечно же, зря, потому что потом кашляет аж до рвоты. Ну а мать-то почти все время дома и все это видит.
– Почему дома? – удивился Отто.
– Ах да, ты же не знаешь. – Зильке сникла. – Врачей-евреев все-таки изгнали из общественных медучреждений. Фрида уже не работает в больнице.
Отто сжал кулаки.
– Твою мать! – прошипел он. – Угомонятся они когда-нибудь? Больше делать нечего, что ли? Она же никогда ничего плохого… Совсем на хер спятили!
Оба понимали, как сильно ударило по Фриде отлучение от клиники. Шестнадцать лет больница была ей вторым домом.
– Теперь она практикует на дому, – поспешно сказала Зильке. Отто побагровел, и она боялась, что счастливый день будет загублен избиением какого-нибудь нациста. – Конечно, пациенты – только евреи, но их прилично. Платят, кто сколько может, так что на еду хватает. Знаешь, она ужасно по тебе тоскует. Поседела, а ей всего-то тридцать шесть. Но теперь, когда связь наладилась, будет полегче. Понимаешь, неизвестность ее убивала. А сейчас хоть весточку получит. Ты не представляешь, что с ней было, когда я сказала, что иду к тебе. Схватила в охапку меня и Паули, и мы втроем прямо заплясали. А Вольфганг даже чего-то сбацал на пианино. Сто лет уже не играл. Пыль столбом! Конечно, отсюда я прямиком к твоим, и ты уж постарайся, чтобы отчет мой был хорошим!
– Старина Зилк! – усмехнулся Отто.
– Не называй меня так, Оттси. – Зильке чуть нахмурилась и будто в шутку добавила: – Собачья кличка какая-то.
Отто лишь засмеялся.
– Расскажи о Паули. Я по нему ужасно скучаю.
– Да ну? – поддразнила Зильке. – По Паулищу? Так и передать?
– Еще чего! – Отто ее сграбастал. – Только попробуй – пожалеешь!
Он принялся ее щекотать, как в детстве, когда он изображал рычащего медведя, а Зильке от смеха взвизгивала.
Но детство кончилось. Зильке вырывалась из медвежьей хватки, а Отто смотрел на ее лицо, такое близкое. На белые зубы. Алые губы.