Они условились встретиться на Пиккадилли и пошли в маленький паб на Сент-Джеймс-стрит неподалеку от «Рица». Стоун заметил взгляды посетителей. Любопытство было привычно, но все равно раздражало. В пабах Уэст-Энда темнокожие еще были редкостью, и белый мужчина с темной спутницей привлекали внимание. Особенно если спутница молода, красива и вызывающе броско одета. В тот вечер Билли была в белых туфлях на шпильках, обтягивающих бриджах и тесном розовом кашемировом джемпере, прикрывавшем ягодицы и в талии перехваченном черным кожаным пояском. В довершение всего на пышной, жгуче-черной шевелюре ее красовалась щегольская фетровая шляпка.
– Я зняю, о чем они дюмают, – прошептала Билли, когда Стоун с выпивкой вернулся от бара.
– «Везучий гад», ничего другого, – ответил Стоун.
– Не-а. Они дюмают, по карману ли им цена, которюю я залёмиля.
Пинту биттера и портвейн с лимонадом Стоун поставил рядом с пачками сигарет. Билли курила французские, он – американские.
– Не хотелёсь бить одномю? – спросила Билли.
– Да. Наверное. Похоже, так. Эта берлинская поездка. Кое-что осложнилось.
– У тебя сплёшь слёжно, – засмеялась Билли. – Это заманчивый и даже пикянтный, только не переборщивай. Девюшка соскучивает, если о парне только десятая доля известная.
– Ты же просила не выпускать моих демонов, – улыбнулся Стоун.
– Мы били знакомый всего неделя, – ответила Билли. – А сейчас три месяца. Может, пора випустить? Парочку-дрюгую.
– Ты правда хочешь?
– Я же сказаля, да?
И Стоун начал рассказывать.
То, о чем никогда не говорил. Понемногу избавляясь от груза прошлого и чувств, накрепко запертых в чемодане души.
Возможно, свою роль сыграли сигареты.
Билли курила «Житан», которые некогда Дагмар получала от французской подруги. Вдвоем они курили их в ту ночь, когда он принес пуговицы с рубашки штурмовика и Дагмар предпочла его брату. С тридцатых годов вид пачки ничуть не изменился.
– Мы отделали гадов. – Стоун прихлебнул пиво. – Я и сейчас не жалею. Все было словно вчера, я прямо вижу их сквозь донышко стакана. И нынче сделал бы то же самое. Они вышагивали, точно хозяева улицы. Все они так ходили. Маршировали и выступали, как будто это геройство – сколотить миллионную банду, которая изводила запуганных людей. Больше всего меня бесило, что они мнили свою так называемую «революцию» каким-то подвигом. Будто вели долгую и славную борьбу. Господи, я же ровесник нацистской партии. Мы родились в один день. Какой подвиг? Не нашли себе иного мученика, кроме сутенера Хорста Весселя, которого за три года до воцарения Гитлера зарезали из-за девки. Все эти их еженедельные празднества, увековеченные «мученики», «годы борьбы»! Размахивали «окровавленными знаменами» и разглагольствовали о сражениях во спасение Германии. Боже мой, все их потери – десяток подонков, убитых в кабацких драках. Всякий нацист строил из себя спартанца, отстоявшего мост, хотя все геройство его в том, что спихивал еврейских старух с тротуара.