Но лысый только безнадежно помотал головой и снова закашлялся, а когда в туалете заскрипела дверь, в его глазах вспыхнула последняя, отчаянная надежда. Он попытался рвануться, раскрыл рот, чтобы закричать, — видать, окончательно прочитал в моих глазах свой смертный приговор. Да только не успел издать ни звука. Моя рука с ножом сработала быстрее его вопля. Резкое, точное движение — и его горло было перерезано с такой силой, что лезвие хрустнуло о позвоночник. Получилось, что я будто нарисовал ему улыбку от уха до уха. Тёмная, горячая кровь хлынула мне на руки, на колени.

Он затрепетал в предсмертных судорогах, издавая булькающие, клокочущие звуки. Я, не глядя на него, вытер лезвие о его же гимнастерку и убрал нож в голенище.

Жаль, доспросить не успел, но выбора не было. Время — час ночи. Пора выходить на связь с пленниками и начинать главное.

Дождавшись, когда очередной засранец, посетивший сортир, скроется в темноте, я подполз к забору. Подцепил одну из досок, которую заранее подпилил ножом, оттянул на себя и, упершись коленом, с глухим треском выломал ее. Звук показался мне оглушительным, но вокруг царила мертвая тишина. Подождал, затаив дыхание, пару минут — никто не появился. Таким же макаром выломал еще пару досок, примерился — в образовавшийся проем можно пролезть. Сунул вперед автомат, пихнул рюкзак и планшет, и сам, ободрав бока о щепки и гвозди, протиснулся на другую сторону.

Луна надежно скрылась за плотными тучами, кругом стояла кромешная тьма, но для меня это было даже к лучшему. Я отсиделся пару минут, давая глазам привыкнуть к темноте, и не спеша, пригнувшись, двинулся вдоль забора, к тому месту, где, по словам моего нового друга-летчика (я так и не спросил, как его зовут), находился вход в барак.

В ту дверь, в которую пленников выводили «погулять», лезть не стоило — она была на замке. Но была еще одна, та, что вела прямо в караульное помещение. Ее, по словам летчика, частенько оставляли открытой — туалета внутри не было, поэтому часовые бегали по нужде во двор.

Подходя ближе, я услышал приглушенные голоса, сразу же присел в тени. Говорили по-немецки, хохотали, чем-то стучали — стеклянным, похоже, стаканами.

Убедившись, что меня не заметили, двинулся дальше. Прошел вдоль грубой бревенчатой стены, заглянул за угол и, пригнувшись почти к земле, короткими перебежками преодолел открытое пространство.

Вот она, дверь. Чуть толкнул — не заперта. Снова прислушался. Из-за двери доносился гомон, гоготание, и… прерывистый стон. Женский стон.

Я бесшумно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Прямо передо мной был недлинный, тускло освещенный керосиновой лампой коридорчик. Справа — еще одна дверь, из-под которой пробивалась полоска света. Именно оттуда и доносились голоса. Чей-то возглас, потом резкий хлопок, сдавленный стон и звон разбитого стекла.