— Двадцать три минуты чистого времени работы мотора! — как судья, оглашающий приговор, объявил Андрей, ответственный за хронометраж.

Вот и всё. Оставалось топлива минут на сорок полёта. В лучшем случае — на полтораста километров.

Мы развернули карту. Долго и тщетно водили по ней пальцами, пытаясь сопоставить её условные знаки с абсолютно безликим пейзажем вокруг. Когда нам наконец удалось примерно определить наше местоположение, окончательно пали дух.

До авианосца — почти пятьсот километров. До старого лагеря — около четырёхсот. Что так, что эдак — идти пришлось бы до осени. Притом эти расстояния — если напрямую, по прямой. Но так нельзя, заплутаешь. Придется идти вдоль берега, а это увеличивало путь в полтора раза. Да и что нам там делать, на этом проклятом авианосце?

В общем, оставался один-единственный вариант — продолжать путь домой. На сколько бензина хватит — пролетим, а там… а там ножками, авось к первым заморозкам и поспеем. Если, конечно, не сгинем по дороге.

Рассиживаться не стали. Определились с направлением и снова взлетели. Сначала я повёл самолет вдоль морского побережья, а потом планировал свернуть напрямую, к Уралу. Можно было рвануть сразу напрямки, это было бы быстрее, но я решил сделать небольшой крюк. Мне не давал покоя тот сон, та самая бухта. Мало ли, вдруг и она, как наш авианосец, оказалась в этой реальности? Там, по карте, были горы, довольно приличные. Если специально не искать, случайно наткнуться на них было практически невозможно. Ну а нам чего терять? Всё равно пешком полторы тысячи вёрст махать. Лишние пятьдесят километров погоды не сделают.

От места нашей вынужденной посадки до той точки было всего сорок километров по карте. И когда я увидел внизу, врезавшиеся в сушу, словно скелеты доисторических чудовищ, почерневшие остовы кораблей, я даже не удивился. С виду, правда, они были совсем «мёртвыми», разбитыми и разваливающимися, особенно на фоне авианосца — типичные утопленники, выброшенные на берег временем.

Рельеф вокруг показался не самым простым для посадки — холмы, овраги. Но для нашего маленького и юркого истребителя место нашлось. Я приземлился на небольшом плато, с которого открывался вид на всю бухту. Мы выбрались из кабин, и, вооружившись винтовками, двинулись на предварительный осмотр трофеев.

— Даже если тут нет ничего путного, кроме ржавого железа, — уже не крестясь, а подпрыгивая от нетерпения, говорил Андрей, — этого железа, хренова гора!

Да и у меня руки чесались. Это ж надо, такое везение! Главное теперь — любой ценой донести информацию до дома. Если это удастся, можно будет сказать, что чёрная полоса наконец-то закончилась. Единственное, что не давало покоя и напрягало, — это появление того самого самолета с крестами. Летающие аппараты в этом мире не были диковинкой. Но чтобы такой, настоящий, пусть и незнакомой модели, истребитель, да ещё и с такими опознавательными знаками… Это был нонсенс. И для меня, выросшего на рассказах о войне, на фильмах, где меченные этими крестами самолёты убивали наших людей, это было не просто вражеской машиной. Это был символ, глубоко сидящий в подкорке, вызывающий инстинктивную, лютую ненависть.