Василиса дышит. Еле‑еле, но дышит.
Я чувствую, как её грудь едва шевелится.
Выбегаем к трассе, мотор приближающейся машины слышен ещё издалека. Ребята машут фонарями, кто-то кричит, зовёт.
— Сюда! Машину ближе! Быстрее!
Снег скользит, и мои руки предательски дрожат, не от холода или тяжести, нет. Они дрожат от страха. Ни разу раньше мне не было так страшно.
Обычно страх — чужое чувство, не моё. Я привык быть тем, кто держит других, кто решает.
А сейчас я… Боюсь. И мне не нравится это чувство, оно выедает все внутри. Сажусь в машину, прижимаю Василису к себе, чтобы скорее её отогреть.
Мой подчиненный аккуратно укладывает Лею рядом, затем садится за руль.
— В больницу. Быстро, — даю команду, не узнавая свой голос. Он срывается, становится низким и глухим, как будто внутри трещина.
Машина рвётся с места, шины буксуют по насту.
— Слава богу… Я вас нашёл, — выдыхаю едва слышно, благодарно небеса за то, что все обошлось. Надеюсь, без серьезных последствий.
Главное, что Василиса жива. И малышка тоже.
Я провожу рукой по холодным волосам бывшей.
— Всё хорошо, слышишь? — хочу верить, что она слышит. — Я с тобой.
Тигран
Я не помню, как доехали до больницы. Машина врезается в жуткий гул ветра, и мне кажется, что мы едем не по дороге, а сквозь собственный ад.
— Осталось чуть‑чуть, слышишь? — шепчу, хотя понимаю, что Василиса не ответит. Губы у неё посинели, руки ледяные, голова безжизненно мотается на ухабах. Я тянусь, накрываю ладонью её пальцы, но кожа словно хрупкое стекло.
Дальше всё происходит в спешке. Ворота открываются, свет фонарей режет глаза. Водитель тормозит у приёмного отделения, я выскакиваю и почти лечу к дверям.
— Помогите! — мой голос срывается. — Она… они были на морозе, долго. Наверное, обморожение, переохлаждение, я не знаю, просто помогите!
Врачи выскакивают навстречу. Один хватает Василису, другой — дочь. Я стараюсь объяснить, но сбиваюсь словно ребенок, слова путаются. Меня будто отбрасывает в сторону.
Кто‑то говорит из медперсонала произносит:
— Ожидайте здесь.
И я остаюсь.
Пустой коридор. Белый, длинный, слишком яркий. Запах лекарств жжёт нос. Слышу только посторонние шаги и бой собственного сердца. Оно хрипит, будто пробирается сквозь лёд. Я начинаю ходить туда‑сюда, цепляясь за волосы, за воздух, за всё.
«Это я во всём виноват. Я».
Мысли давят, как бетонная плита. Если бы я был мягче… Если бы хоть раз повёл себя по‑человечески.
Твою мать!
Кулаки сжимаются. Хочется что‑то разбить, врезать в стену, в дверь, в самого себя. В голове шум такой, словно там море плещется подо льдом.