Тигран останавливается в нескольких шагах, смотрит прямо.
Взгляд тяжёлый, как свинец. Слишком близко. Странно, но чувствую запах его парфюма: тот же, что когда-то цеплялся к моему свитеру, и от этого внутри всё ещё сильнее переворачивается.
Мне хочется сказать хоть что-то, спросить, зачем он здесь, но язык словно каменный становится.
Тишина накатывает снова. И только потом слышу его хриплый голос:
— Ты мне так и не позвонила.
Василиса
Сердце колотится где-то под горлом, отзывается в висках и пальцах.
Как бы я хотела, чтобы он исчез, навсегда исчез! Но нет, Тигран все ещё напротив меня. Воздух в лёгких становится тяжелым, будто он вместо кислорода наполнил меня страхом. Дар речи теряется, я хочу что-то сказать, но слова выходят со свистом.
— Что ты хочешь? — все же вырывается еле слышно.
Тигран хмыкает. И это хмыканье, тихое и ленивое, бьёт по нервам сильнее, чем любой крик.
— Я хочу, чтобы сегодня ты пела только для меня, — отвечает он спокойно, будто всего лишь заказывает кофе, а не рушит остатки моего самообладания.
Глаза при этом холодные, но в глубине что-то, напоминающее блеск хищника, готового наблюдать за тем, как его жертва дёргается в клетке.
И Тигран ловко загнал меня в эту клетку.
От этой мысли бросает в дрожь.
Снова петь для него… Серьёзно?
Всё тело будто отказывается подчиняться, я даже не знаю, как стою.
Он уверенно проходит вперёд, будто является владельцем этого места.
— Так странно, — произносит тихо, но я все равно отчетливо слышу каждое слово. — Сколько тебя знал, а ни разу не слышал, как ты поёшь.
Вот теперь я окончательно понимаю, что подлец загнал меня в ловушку.
Потому что отказаться я не могу, не имею права.
Работа — всё, что у меня осталось.
И теперь просто не могу позволить себе потерять это всё из-за него. Из-за человека, который давно остался в прошлом.
— Это всё, что я могу для тебя сделать, Тигран, — выдыхаю тихо, но так, чтобы он услышал. Голос севший, хриплый, но крепкий. — Просто потому что не хочу лишиться работы из-за того, кого презираю.
Его губы едва шевелятся, почти невидимый изгиб, похожий на ухмылку.
— Хорошо, — кивает он, не обращая внимания на мои слова. — Начинай.
И уходит к своему столику.
Спокойно, словно не замечает, как меня пробрало до костей.
Музыка включается, клуб оживает.
Но лично для меня этот вечер — однозначно тюрьма. Пережить бы его.
Подношу микрофон к губам, делаю вдох и начинаю петь. Однако пением это сложно назвать, это самая настоящая пытка.
Каждое слово рвёт горло, будто я признаюсь в чём-то, о чём так долго молчала.
Я не вижу ничего, кроме него.