Он едва усмехается.
— Ты знала, кто я.
— Нет! — срываюсь. — Я любила тебя! А любовь… Она ослепляет! Я была слепа, Тигран! Но теперь прозрела!
Мой крик разносится по людной улице.
Прохожие оборачиваются, но мне всё равно.
Слёзы на щеках уже высохли, их сменяет злость. Та самая, когда понимаешь, что больше нечего терять.
Но Тигран смотрит скучающе, будто всё это для него всего лишь серый спектакль.
— Василиса, закругляйся. Ты знаешь, как я отношусь к женским истерикам. Езжай домой и успокойся.
Он кивает на припаркованный у обочины автомобиль, в котором сидит его водитель.
И я понимаю, что гад даже машину выбрал другую. Не ту, на которой обычно мы вместе передвигаемся. Чтобы не застукали. Сволочь.
Какое же лицемерие.
— Спасибо, сама доберусь, — выдаю глухо, вытирая ладонью щёки.
— Ты не в состоянии сейчас сесть за руль, — сухо констатирует он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Лучше поезжай с водителем.
— Тебя это теперь не касается! — почти рычу. — Иди. Тебя, кажется, заждались.
Я вижу, как он хмурится, но все же делает шаг назад.
— Поговорим дома, — бросает, будто разговор просто поставлен на паузу, а я усмехаюсь сквозь боль.
— Нет никаких дома. И нас тоже нет, понял⁈
Тигран вздыхает, будто я ребёнок, не понимающий очевидного.
— Остынь. Тебе некуда деваться.
От этих слов внутри загорается что-то новое. Не боль, не страх, а решимость.
Не знаю, где беру силы, но смотрю ему прямо в глаза:
— Прощай, Тигран.
Поворачиваюсь и почти бегу на другую сторону улицы, к своему автомобилю.
Каждый шаг отзывается болью, как будто иду через разбитое стекло.
Но я не оборачиваюсь, не дам мерзавцу увидеть, как дрожат руки.
— Не глупи, Василиса! — слышу за спиной. Голос Тиграна громкий и надменный. — Ты должна смириться!
Смириться…
Я усмехаюсь, не оборачиваясь.
Это он меня ещё не знает! Не знает, на что я способна, если очень захочу!
Открываю дверцу машины, руки дрожат, сердце гулко бьётся в груди.
Сажусь в машину, завожу двигатель, даже не смотрю в сторону отеля, где стоял Тигран. Потому что я знаю, что он зашел внутрь.
В груди ноет так тяжело, будто сердце вырезали изнутри.
Хочу закричать… От злости, обиды, от бессилия.
Нет. Так не может больше продолжаться.
Отныне я больше не пешка в чужой игре, больше не девочка, которой управляют и решают за неё.
Пусть отец спасает свой бизнес как знает. Пусть Тигран сам тонет в своём блестящем болоте лжи.
А я… Я начну всё заново. Сама.
Василиса
Улица растворяется в слезах, все вокруг кажется мутным пятном. Я почти ничего не вижу, но всё же трогаюсь с места. Дворники лениво размазывают по стеклу дождь, будто нарочно издеваются. Холод пробирается под кожу, хотя печка работает на полную. Дождь превращается в какую-то вязкую пелену, фары встречных машин светят тускло, будто сквозь вату.