Нетвердой походкой я слепо направился к выходу. По лицу мне полоснуло красное саше, свисающее с дверного косяка. Еще одно свидетельство ее идолопоклонства. Я не могу избавиться от мысли, что именно эта нелепая вещица, этот пучок трав и костей, вызвала у меня недомогание, помутила мой рассудок. Шатаясь, я вывалился на улицу, набрал полные легкие воздуха.

Едва на голову мне упали капли дождя, разум сразу просветлел, но я продолжал идти. Все шел и шел.

Я шел не останавливаясь, пока не добрался до тебя, mon père. Сердце гулко колотилось, по лицу струился пот, но теперь я наконец-то чувствую, что очистился от нее. Вот каково было тебе, mon père, в тот день в старой канцелярии? У твоего соблазна было такое же лицо?

Одуванчики распространяются, их горькие стебли пробиваются сквозь чернозем, белые корни уходят вглубь, укрепляются. Скоро они зацветут. Я вернусь домой берегом реки, père, понаблюдаю за плавучим поселком, что растет с каждым днем, заполоняя разлившийся Танн. Со времени нашей с тобой последней встречи лодок прибавилось. Река буквально вымощена ими, и мост не нужен, чтобы перебраться на другой берег.

ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ

ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ

Так вот что она замышляет? Хочет собрать здесь бродяг, устроить вакханалию излишеств? Сколько сил мы положили, чтобы истребить последние языческие традиции, père, как проповедовали, как увещевали. Объяснили всем, что значат яйцо и заяц – живучие символы цепкого язычества. И на время воцарился порядок. Но с ее появлением нужно снова браться за метлу. На сей раз враг коварнее. И моя паства – доверчивые глупцы – приняла ее, внимает ей… Арманда Вуазен. Жюльен Нарсисс. Гийом Дюплесси. Жозефина Мускат. Жорж Клермон. В завтрашней проповеди я назову их имена и имена всех тех, кто внимает ей. Праздник шоколада, скажу я им, – лишь часть одной огромной болячки. Она водит дружбу с речными цыганами. Злостно пренебрегает нашими обычаями и ритуалами. Развращает наших детей. Налицо все признаки, скажу я им, все признаки ее коварства.

Этот ее праздник обречен. Даже подумать смешно, что он может состояться при такой оппозиции. Я буду читать проповеди против него каждое воскресенье. Буду называть имена ее помощников и молиться об их спасении. Цыгане уже посеяли смуту в городе. Мускат жалуется, что своим присутствием они распугали его клиентуру. В их становище вечно шумят, играет музыка. Марод превратился в плавучие трущобы. Река загрязнена бензином и мусором. А его жена, я слышал, приветила их. К счастью, Мускат не робкого десятка. Клермон рассказывал, на прошлой неделе он живо отправил их восвояси, когда те посмели переступить порог его кафе. Видишь, père, при всей их браваде они обычные трусы. Мускат перекрыл тропинку из Марода, чтобы они не шастали мимо. При мысли о том, что они могут учинить насилие, меня пробирает дрожь ужаса, père, но, с другой стороны, это было бы к лучшему. Тогда я смог бы вызвать полицию из Ажена. Пожалуй, переговорю еще раз с Мускатом. Он придумает, как поступить.