За таинственной витриной ожидают своего часа тысячи шоколадных лакомств. Украшенные лентами яйца, звери, пасхальные гнезда, подарочные коробки, кролики в целлофановых рюшах… Завтра дети проснутся под праздничный трезвон колоколов, но их первой мыслью будет не «Он воскрес!», а «Шоколад! Пасхальный шоколад!». А что, если шоколада не окажется?

Эта мысль парализует мое сознание. На секунду меня заливает жгучая радость. Хитрая свинья во мне ликует и склабится. Можно пробраться к ней в дом, подсказывает она. Задняя дверь полусгнила от старости. Я ее взломаю, проникну в лавку с дубинкой. Шоколад хрупок, разломать его легче легкого. Пять минут – и ее подарочные коробки превратятся в месиво. Она спит наверху. Может, ничего и не услышит. А я управлюсь быстро. К тому же я буду в маске, так что если она и увидит… Подозрение падет на Муската. Акт мести. А опровергнуть он не сможет: его здесь нет. И потом…

Père, ты шевельнулся? Я абсолютно точно видел, как твоя рука дернулась, два пальца скрючились, словно даруя благословение. И вот опять ты содрогнулся, будто старый воин, что грезит о былых битвах. Знамение.

Хвала Господу. Знамение.

38

30 марта

Пасхальное воскресенье, 4.00

Минувшей ночью я почти не сомкнул глаз. Свет в ее окне погас только в два, но и тогда я не осмелился двинуться к ее дому, опасаясь, что она еще бодрствует в темноте. Чтобы не проспать, я завел будильник и два часа продремал, сидя в кресле. Волновался я, конечно, зря. Сон мой был короток, пронизан мимолетными видениями, которые я едва помнил по пробуждении, хотя вскакивал от них как ужаленный. По-моему, мне снилась Арманда – молодая Арманда, какой я ее никогда не знал; в красном платье она бегала по полям за Мародом, и ее черные распущенные волосы развевались по ветру. А может, то была Вианн, и я их просто перепутал. Затем я видел пожар в Мароде, сгоревших цыган – потаскушку с ее алкашом, видел воспаленно-красные берега Танна и тебя, père, с моей матерью в канцелярии… Вся горечь того лета просочилась в мои тревожные сны, и я, как свинья в поиске трюфелей, рыл гнилые деликатесы и обжирался, обжирался.

В четыре я поднялся с кресла. Спал я в одежде, сбросив только сутану и воротничок. Церковь тут ни при чем. Я сварил себе кофе, очень крепкий, но без сахара, хотя формально свою епитимью уже исполнил. Подчеркиваю: формально. В душе я знаю, что Пасха еще не наступила. Он еще не воскрес. Вот если достигну своей цели, тогда Он воскреснет.

Оказывается, меня бьет дрожь. Чтобы собраться с духом, ем сухой хлеб. Кофе горячий и горький. Когда выполню свое задание, устрою себе настоящий пир: с яйцами, ветчиной, сдобными булочками из пекарни Пуату. При этой мысли у меня текут слюнки. Я включаю радио, настраиваю на станцию классической музыки. «Пусть овцы спокойно пасутся». Мои губы кривятся в холодной презрительной усмешке. Сейчас не время для пасторалей. Это час свиньи. Хитрой свиньи. С музыкой покончено.