— Зависаешь надолго. Где у тебя инструкция к твоим заводским настройкам? — в самый раз поддаться искушению и произнести отличнейшую рифму.
— Можете относить меня к окошку для оксигенотерапии, — увидев на его лице недопонимание, добавляю. — За неподобающую рифму.
— А ты разве ее произнесла?
— О да, мысленно и не один раз.
Сложно сказать, чего я ожидала. Наверное, все же, что он реально заставит меня подышать в окошко, ну или скажет что-нибудь в его духе — едкое, но точно не то, что этот индивид начнет заливисто хохотать.
Не желая продолжать с ним разговаривать, утыкаюсь взглядом в сковороду и принимаюсь готовить. Есть один действенный способ узнать верна ли моя догадка. Сделать что-то такое, за что обычный мужик ударит в ответ или реально прикует к батарее. Если не ударит, значит, точно с папой в сговоре.
Мне даже повод не надо искать, чтобы сделать ему что-то этакое. Когда я ставлю перед ним тарелки и приборы, он тут же кривит лицо.
— Где вино? — еле сдерживаюсь, чтобы не сказать рифму. Молча достаю бутылку из холодильника и ставлю бокал. Налить не успеваю от очередного взбесившего меня вопроса. — Где хлеб?
— В магазине. У вас я его не нашла.
— Ты должна была испечь его сама, — смотрю на эту наглую самодовольную морду и понимаю, что он нихренашеньки не шутит.
— Может, мне еще вырастить пшеницу и перемолоть ее в муку, а потом отложить куриные яйца и сгонять на рудники за солью, чтобы намесить тесто на хлеб?
— Во-первых, достаточно открыть полки, найти нужные ингредиенты и испечь хлеб. Во-вторых, хлеб готовится без яиц. А теперь скажи мне, что с едой?
— А что с ней?
— Пюре навалено, как коровья лепешка. А котлета? Она чем-то переболела? Почему такая бледная? — у меня идеальные котлеты, козел! — В салат овощи режутся одним размером. А у тебя что? — сжимаю бутылку так сильно, что, кажется, она сейчас треснет. — Никакой гармонии. Серо, уныло, без души. Так что это за блюдо, София?
— Японское. Называется готовьсамсука. Вина, сэр? — не дожидаясь пока он что-нибудь ответит, подношу бутылку к его белоснежной рубашке и выливаю на него вино.
Когда я испытывала такое удовольствие? С уверенностью могу сказать — никогда. Он бы с легкостью мог перехватить бутылку и треснуть мне ею по голове. Оттолкнуть или двинуть мне ручищей так, что я отлетела бы черт знает куда, учитывая его комплекцию. Но этот маньячелло не то, что не противится стекающему красному вину по некогда белоснежной рубашке, а теперь еще и брюкам. Он, готова поклясться, этим наслаждается! Как это, черт возьми, может сочетаться с его ненормальным стремлением к чистоте?