Роман приехал накануне вечером, как приезжал всегда, один, без телефона, без документов — только рюкзак с минимумом вещей и ключ, который носил на отдельном кольце, не смешивая его с остальными.
В это утро, двадцать четвёртого февраля, он проснулся раньше рассвета, как просыпался каждый год в этот день, и долго лежал, глядя в потолок, слушая тишину, которая здесь, в горах, была совсем другой, чем тишина его кабинета: живой, дышащей, полной звуков, которые город давно разучился издавать — скрип снега под ветром, далёкий треск промёрзшего дерева, тишину, в которой особенно остро слышно собственное сердце.
Шесть лет назад он опоздал на четыре часа. Елена ждала его здесь, за этим самым столом, с двумя бокалами. В кармане его куртки лежало кольцо, которое он так и не успел ей подарить. Он помнил каждую минуту того дня с точностью, которая давно перестала быть просто памятью и превратилась в наказание, назначенное самому себе и исполняемое ежегодно.
В этом году он впервые думал не только о ней.
Он думал об Алисе, которая должна была приехать сегодня, и о том, что впервые за шесть лет позволял кому-то разделить с ним этот день.
Машину для Алисы на вокзале в Висп он заказал ещё до отъезда. Она прибыла в начале третьего. Он услышал её раньше, чем увидел саму Алису: скрип тормозов на укатанном снегу, хлопок дверцы, и шаги — быстрые, неуверенные, явно непривычные к ходьбе по насту.
Она появилась у калитки в тёмно-синем пальто, занесённом снегом по плечи, с растрёпанными ветром волосами, и, увидев его, остановилась на мгновение, будто проверяя, не передумал ли он в последнюю секунду.
— Вы приехали, — сказал он, и в этих двух словах было больше тепла, чем он собирался в них вложить.
— Вы сказали «да», — ответила она просто.
Он провёл её внутрь, в единственную комнату шале, которая топилась дровяной печью и пахла смолой и прошлогодним дымом. Алиса огляделась, не произнося ничего лишнего — он заметил, с какой тщательностью она избегает смотреть на вещи, которые могли бы оказаться личными: старую фотографию на полке, шарф, висевший на крючке у двери так долго, что стал частью интерьера, а не предметом.
— Здесь красиво, — сказала она тихо.
— Здесь тихо, — поправил он. — Это главное.
Он поставил чайник на печь, и некоторое время они молчали, слушая, как потрескивают дрова, как ветер гудит в печной трубе — звук, который Роман слышал каждый год в этот день и каждый год думал, что привыкнет к нему, и каждый год ошибался.
— Я должна вам кое-что сказать, — начала Алиса, когда чайник закипел. — И я не знаю, с чего начать, поэтому, наверное, просто начну.