Алиса опустила взгляд на тарелку. Ей нечего было ответить. И, кажется, Лея именно этого и ждала.
Позже тем же вечером позвонил Кирилл.
— Мне жаль, что так вышло, — сказал он. — Роман погорячился. Я говорил ему, что нельзя делать выводы по одному каналу, но вы же знаете, какой он.
— Знаю, — устало ответила она.
— Слушайте, у меня есть знакомые, которым время от времени нужны переводчики для международных проектов. Если хотите, я могу вас порекомендовать. Не обещаю, что что-то найдётся сразу, но попробовать стоит. Ваш уровень я знаю.
Алиса на секунду замолчала.
— Спасибо, Кирилл. Это очень… по-дружески.
— Не за что. И не воспринимайте это как одолжение. Хорошие специалисты нужны всегда. Будет что-то подходящее — я дам знать.
— Хорошо. Спасибо.
— Держитесь, Алиса. И не принимайте сейчас никаких решений сгоряча. Ладно?
— Постараюсь.
Они попрощались. Алиса ещё некоторое время держала телефон в руке, глядя на погасший экран. Кирилл действительно хотел помочь. По крайней мере, именно так это и выглядело.
Она была благодарна ему. И всё же после разговора осталось странное чувство — не тревога даже, а усталость от того, что теперь любое предложение помощи заставляло её задумываться, чего за ним ждут взамен.
Она не стала ничего обещать. Но и отказываться не собиралась.
На следующий день на счёт пришла небольшая сумма — ровно столько, чтобы покрыть очередной платёж по клинике. Без имени отправителя. В назначении значилось короткое: «От друга».
Алиса смотрела на эти два слова дольше, чем следовало.
У неё был один человек, который мог бы назвать себя другом и помочь вот так — молча, без условий, без лишних вопросов. Но она не была уверена. И не стала проверять.
Впервые за последние дни она позволила себе принять помощь, не пытаясь сразу выяснить, что за ней стоит.
А за окном, в темнеющем небе над Женевой, начинал падать первый в этом году настоящий снег — медленный, тяжёлый, будто напоминающий, что до двадцать четвёртого февраля осталось не так уж много времени.
Кабинет без неё не изменился: те же стены, тот же стол, то же кресло, в котором она сидела в день, когда он впервые сказал ей: «Останьтесь». Но Роман замечал пустоту там, где раньше её не было, — в паузе после утреннего кофе, когда он по привычке поднимал взгляд на дверь, ожидая, что она войдёт с папкой под мышкой и прядью, выбившейся у виска; в тишине лифта, где он теперь считал секунды в одиночестве, и счёт этот казался бессмысленным без свидетеля.
Прошла неделя с того разговора в кабинете. Контракт официально оставался «приостановленным», и это слово, звучавшее так аккуратно в кабинете при свидетелях, теперь царапало его каждый раз, когда он его вспоминал.