Видаль не приходил с новостями. Это само по себе было новостью: если бы появилось хоть что-то, подтверждающее её вину, он бы уже знал.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал собственный лифт, — сказал Кирилл, заглянув в кабинет без стука, как делал всегда. — Что-то с «Нордвейл»?
— Ничего нового.
— А с Ланской?
Роман поднял взгляд. Кирилл стоял в дверях, расслабленный, с неизменной лёгкой улыбкой, но что-то в его тоне было чуть более настороженным, чем обычно, будто вопрос стоил ему усилия, которое он тщательно скрывал.
— Это закрытая тема, — сказал Роман.
— Как скажешь. — Кирилл пожал плечами и вышел, оставив после себя запах дождя и то особое раздражение, которое Роман в последнее время испытывал слишком часто, даже рядом с человеком, которому доверял больше всех на свете.
Вечером он не поехал домой сразу. Остался на набережной, у того самого фонтана, который бил в небо белой чертой каждое утро, когда он шёл в офис, и стоял там непозволительно долго для человека, у которого было слишком много дел, чтобы стоять без дела.
— Роман?
Он обернулся не сразу — голос показался ему смутно знакомым раньше, чем он успел его опознать.
Ника стояла в нескольких шагах, в тёмном пальто, с гладким каре, которое он помнил, хотя не видел её, кажется, два года.
— Ты в Женеве, — сказал он, не находя ничего умнее.
— Проездом. Конференция. Увидела тебя издалека и сначала даже не поверила, что это ты.
Она подошла ближе, остановилась на безопасном расстоянии, которое всегда держала между ними, с самого начала, даже тогда, когда он, казалось, готов был его сократить.
— Ты выглядишь уставшим.
— Я всегда так выгляжу.
— Нет, — сказала она тихо. — Не так.
Они пошли вдоль набережной, не сговариваясь, тем же шагом, которым, кажется, ходили когда-то давно, в те месяцы после похорон, когда Ника была одним из немногих людей, способных находиться рядом с ним без слов, не требуя, чтобы он говорил больше, чем мог.
— Как ты? — спросил он, потому что нужно было что-то спросить.
— Хорошо. Работаю. Живу одна, если тебя интересует именно это.
— Меня интересует, как ты.
— Знаю. — Она слабо улыбнулась, без горечи, с той зрелой печалью человека, который давно смирился с тем, чего не случилось. — Просто привычка уточнять сразу.
Некоторое время они шли молча. Озеро темнело, затягивалось вечерней дымкой, и фонари на набережной зажигались один за другим, выхватывая из темноты то лицо Ники, то его собственное отражение в стекле витрины.
— Ты изменился, — сказала она наконец.
— С каких пор?
— Не знаю точно. Но последний раз, когда я тебя видела, ты был человеком, который решил, что чувствовать опасно. А сейчас… — Она чуть склонила голову, рассматривая его. — Сейчас ты похож на человека, которому кто-то стал небезразличен. И это тебя пугает.