Тогда она не стала расспрашивать. Не хотела вторгаться в то, о чём он едва решился рассказать.
Теперь же даты стояли перед ней рядом: двадцать второе, двадцать третье, двадцать четвёртое февраля.
Она не знала, связано ли поручение с тем самым местом, куда каждый год приезжал Роман. Но даты совпадали. Слишком точно, чтобы просто отмахнуться от этого совпадения. И всё же она не понимала, что оно могло означать.
Алиса села на пол своей квартиры — туда же, где неделю назад раскладывала счета, как бесполезный пасьянс, — и попыталась сложить то, что складываться отказывалось. Она не знала, что означало это совпадение и было ли оно случайным. И всё же теперь не могла просто сделать вид, что не заметила его.
Или она просто теряла рассудок от слишком долгого страха.
Она достала блокнот, открыла его на последней заполненной странице — слово «авось», подчёркнутое, с пометками о его двойном смысле, — и, не до конца понимая зачем, пролистала назад, через месяцы записей. Вспоминала разговоры, интонации, отдельные слова, которые когда-то казались ей случайными. Она привыкла замечать то, что другие пропускали: не только сказанное, но и то, как именно это было произнесено.
Но сейчас ни одна запись не складывалась в ответ.
Она закрыла блокнот.
Ей предлагали работу. Кирилл готов был оплатить лечение матери. Неизвестный заказчик обещал оставить деньги, даже если она откажется от последнего поручения. Казалось бы, впервые за долгое время у неё появлялась возможность выдохнуть.
Но именно теперь она понимала, что больше не может делать вид, будто ничего не происходит.
Она не поедет в Церматт выполнять последнее поручение. Не станет снова передавать чужие слова и конверты, не задавая вопросов.
Вместо этого она попросит Романа позволить ей приехать к нему в горы двадцать четвёртого февраля. Не в отель, указанный заказчиком, не к человеку, которого она никогда не видела, — к Роману.
Не для того, чтобы предать заказчика — она пока не до конца понимала, что это будет значить. И не для того, чтобы добиться прощения. Она хотела наконец сказать правду человеку, перед которым молчала слишком долго, в единственном месте, где, кажется, он позволял себе быть по-настоящему честным.
Она написала ему короткое сообщение, впервые за три недели не взвешивая каждое слово по десять раз:
«Я знаю про 24 февраля. Можно, я приеду?»
Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал телефон в руке.
«Да».
Одно слово. Но в нём было больше, чем в любом письме, которое она получала за последние месяцы.
За окном падал снег — гуще, чем неделю назад, укрывая Женеву ровным, белым, ничего не обещающим покровом. До двадцать четвёртого февраля оставалось одиннадцать дней.