Он сел напротив, ничего не отвечая, давая ей время, которое, как он давно понял, было нужно ей больше, чем любые вопросы.
— В тот день, когда вы впервые услышали, как я переводила неправильно, меня попросили это сделать. Инструкции пришли через агентство. Заказ был анонимным. Я не знала, кто за ним стоит. Мне заплатили за один неправильный перевод, и я согласилась, потому что моей маме требовалось лечение, а денег не хватало катастрофически.
Она говорила ровно, без дрожи в голосе, как переводила бы чужую речь, слово за словом, не позволяя себе ни оправдания, ни мольбы о понимании.
— Я изменила формулировку не до конца — ровно настолько, чтобы она звучала неправильно, но не настолько, чтобы это выглядело очевидной подменой. Я хотела, чтобы вы заметили. Не знаю почему. Просто не смогла довести дело до конца.
Роман слушал, стараясь сохранить то самое выражение лица, которым слушал на переговорах, — лицо человека, не выдающего, что он чувствует, — но получалось хуже, чем обычно, потому что то, что он чувствовал, разрывало его на части слишком многими направлениями одновременно.
— С тех пор мне продолжали писать, — продолжала Алиса. — Присылали инструкции, требовали молчания. Я не знаю, кто за этим стоит. Клянусь вам, не знаю.
— А деньги от Veltrix? — спросил он тихо.
— Платёж пришёл от Veltrix. Сорок восемь тысяч евро. Я не знаю, кто его организовал и связан ли он с человеком, который писал мне. Я не просила этих денег и не соглашалась на них. Просто однажды проснулась и увидела, что срочный платёж клинике оказался закрыт.
Роман ничего не ответил. Несколько секунд он смотрел на неё, словно пытался понять, что именно в этой истории ещё не складывалось.
— Кирилл тоже помог, — продолжила Алиса. — Сказал, что договорился с клиникой: следующий этап будет оплачен полностью, с запасом на месяц вперёд. Я согласилась. Он ведь действительно пытался мне помочь.
— А записка про Церматт?
Она подняла на него взгляд, и впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то похожее на настоящий страх — не страх его реакции, а страх того, что она сейчас скажет.
— Мне велели отвезти конверт человеку в отель «Альпина Хаус» в Церматте. Двадцать второго и двадцать третьего февраля. Я не поехала.
Повисла тишина, густая, как дым над печью.
— Вы хотите сказать, что человек, который месяцами присылал вам инструкции, знал о моей поездке? Об этой дате, о которой я рассказал вам всего несколько дней назад?
— Я не знаю, откуда они это знают. Клянусь, не знаю.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом снег падал плотной, безмолвной стеной, стирая очертания гор, которые он знал наизусть с юности.