Мы с Алёшкой ринулись к нему, забыв о «непускайке» — и правильно сделали. Невидимая стена исчезла, и ничто уже не помешало нам подбежать к телу.
Душа в нём пока что оставалась. С трудом приподняв голову, Костя проговорил спокойно и ясно:
— Вот и всё! Дело сделано!
— Зачем? — ошалело выдохнул Алёшка, присев рядом с ним на корточки, коснулся пальцами лба.
— Потому что надлежало Россию спасти! — Костин голос стал тише, будто говорил он через подушку. — И Викторию Евгеньевну тоже. Уж лучше я… по мне меньше плакать будут.
— Сильно расшибся? — глупо спросил я. — Боль снять или сам?
— Руки и грудь, — соизволил обратить на меня внимание Костя. — Да какая разница? Скоро всё равно растаю в Сумраке.
— Сейчас переверну тебя на спину. — Я тоже опустился на корточки и осторожно коснулся его плеча.
— Стой! Не делай этого! — раздался сзади встревоженный женский голос. — Может ведь быть перелом позвоночника!
Её сиятельство графиня Яблонская, оказывается, уже минуту стояла за нашими спинами. Белое платье, жёлтые одуванчики под ногами, синее небо вверху. Не было только живописца, способного запечатлеть сию картину.
— Пустите, — велела она и, не заботясь о чистоте своих одежд, села рядом с нами, опустила ладонь ему на затылок. — Костя… Костенька! Как же ты так? Ну зачем?
И я впервые увидел, как по щекам железной предводительницы Светлых, Великой Матери, покатились слезы, как затряслись её плечи.
Костя, похоже, сумел это ощутить — несмотря на ломавшую его боль.
— Не надо, — прошептал он. — Не рыдайте обо мне. Так, видать, предначертано Светом. Я всё равно не смог бы жить без вас. А вы не плачьте. Вам сейчас нужно быть сильной. Ведь всё только начинается! И как без вас удержать наше дело в чистоте?
— Давай всё же сниму? — нарушил я затянувшуюся паузу. — По крайней мере не в муках уйдёшь.
И потянулся в Сумрак за силой. Сейчас достану сейчас наложу простейшее заклятье «не боли».
С тем же успехом я мог бы достать с неба солнце.
Сумрак отторгал меня, связь между мною и тенью разорвалась, и внутри было совсем пусто.
Я оглянулся на Алёшку и графиню. Судя по их растерянным лицам, то же ощущали и они. Лопнули все наши ранги, иссякла сила. «Что ни умножай на нуль, — мелькнуло в памяти одутловатое лицо учителя Нила Ильича, — всё одно получится нуль».
А это очень скверно — быть нулём.
Утро это, однако же, не переставало удивлять. Тревожное молчание наше прервано было новым звуком. По-разбойничьи свистнул ветер, обдал зимней стужей наши лица — и в десяти шагах раскрылось в воздухе отверстие, откуда и тянуло холодом. Спустя миг вышел из чёрного жерла на солнечный свет не кто иной, как дражайший мой дядюшка Яник.