Я долго молчал. Пускай ещё не всё, но многое теперь сложилось в чёткую картинку вроде тех мозаик, что творил в столице господин Ломоносов.
— А что же Костя? — напомнил я о парне.
— А Костя говорит, что ему Виктория Евгеньевна дороже, чем счастье государства Российского. Потому что с государством ещё неизвестно, как обернётся, а она ему как мать. Родную-то матушку он уже и помнит слабо, а всю любовь сыновнюю на неё обратил. И потому должна она жить. И знает он способ, как сего добиться, чтобы и делу не повредить, и графиню в живых оставить.
— Что же за способ?
— Он не сказал, — признался Алёшка. — Но попросил помочь. Потому что сейчас, когда он в шестом ранге, ему попросту силы магической не хватит на то, что измыслил.
— Так в чём помочь-то? — Мне стало зябко, и не от царившей в погребе прохлады.
— Силой поделиться, как ещё?
— Да ведь сие невозможно, — удивился я. — Он Светлый, ты Тёмный, ему твою силу просто не впитать, как ни старайся. Это ж ему всё равно как царской водки выпить! Сгорит!
— А подумать, Андрей Галактионович? — снисходительно предложил Алёшка. — Напрямую-то да, не выйдет. А если через артефакт-накопитель? Он потом оттуда полученную силу попросту в другой артефакт перельёт и воспользуется, Сумрак вовсе и не тревожа. И такой накопитель у него с собой был. Похвастался, что сам изготовил. По виду — обычный стакан гранёный. Но если подержать его в руках и своей силой напитать, то невидимо будет она там плескаться. Невидимо для людей, конечно. Точь-в-точь как тот, что у графини в кабинете, только форма другая. У неё кусок мрамора, тут стеклянный стакан, а суть та же.
— И ты? — начал я.
— Ага! Согласился, вытянул из Сумрака силы, сколько вышло, заполнил стакан по горлышко. Костя аж просиял весь. А то ведь чуть не плакал, глаза мокрые были.
— Значит, Врата ты сегодня творил, будучи обессиленным? — присвистнул я. — Как же тебе удалось?
— Так там же силы особой и не нужно, — поразился Алёшка моему невежеству. — Главное — точность наводки.
Я промолчал. Всё это следовало хорошенько обдумать, а для начала действительно поспать, и лучше бы никаких снов. Ибо то, что уже было — слишком больно.
Звёзды напоминали ягоды. Алела в чёрном небе земляника, посверкивала жёлтым морошка, белела брусника — знать, не набрала ещё спелости, голубика синела яркими капельками, мутно поблескивала едва различимая черника. А вот раскинувшийся в полнеба Млечный Путь ничуть не походил на разлитое молоко — скорее был он полевой дорогой, по которой двадцать лет назад водила меня на прогулку в лес нянюшка Феклуша.