Ну что, потешил я твоё любопытство? Знаешь, ты ничего мне сейчас не говори, ладно? А то ещё соболезновать полезешь или того хуже — магией предложишь снять мою тоску. Но не смей! Это дело только моё, и с собою я уж сам как-нибудь разберусь!
…Разобраться, впрочем, не получилось, ибо вскоре стало не до терзаний душевных. Показались вдалеке столбы дымов, послышался собачий лай. Давыдово! Значит, побоку дурные мысли, значит, работаем.
Сани мы оставили в Давыдово, на дворе у старосты. «Верхом, милые, только верхом! — наставляла баба Катя. — Это ж лес, понимать надо! Нет в нём никаких дорог, да и тропки только зверями натоптанные. Ну, чай Иные, не заплутаете… а я вам и указку дам, как до Дедушки добираться. Без указки-то его найти мудрено». Мы и к ней-то добирались верхом, что едва не подпортило нашу легенду в глазах селян: ежели барин так расхворался, что потребна ему бабка, то как же он удержится в седле?
Как же повезло нам вчера! Я-то уж настроился на долгий и тяжёлый разговор, наполненный намёками и угрозами. Артефакт «честные глаза» — маленькая, размером с ноготок, хрустальная черепаха — не позволил бы старухе заметить мою ложь. Спасибо дядюшке, снабдил полезной вещью. Однако же одной только магией враньё не скроешь — если баба Катя умна, то несообразности в моих словах заметит. И задумается. Что же до Алёшки, то у него такой штучки не было, и потому, как договорились мы, следовало ему держать рот на замке, отвечая лишь на простейшие вопросы. Но хватит ли у него силы закрыть от ведьмы свой ум, если она попробует вломиться? А если и закроет — о чём та подумает, натолкнувшись на крепкий заслон?
Но все опасения наши облетели, как последняя листва на стылом ноябрьском ветру. Баба Катя — маленькая, сухонькая, похожая на мышь — оказалась милейшей старушкой. Светлый её цветок души лучился радушием, не было в нём ничего жёлтого, лилового, багрового. Разве что бежевая задумчивость временами наслаивалась на зелёное благорасположение да на синее достоинство.
Она встретила нас на крыльце — не пришлось Алёшке и стучаться в её избушку. Загодя вышла, накинув куцую лисью шубейку.
— Ну-кось, кто тут больной? — Ведьма прищурилась, разглядывая нас в малиновых лучах заходящего солнца. На миг мне даже показалось, что по снегу пролилась кровавая струйка, но то была лишь игра света. — А больного-то и нет, — прицокнула она языком. — Ну что ж, господа Иные, на пороге гостей не держат, проходите уж в избу. За коней не тревожьтесь, волкам тут мёдом не намазано. С чем пожаловали?
Внутри её избушка вовсе не напоминала обиталище ведьмы — во всяком случае, каким его представляют люди. Ни ступы, ни чёрного кота, ни даже пучков сушёных трав на стенах. Тесновато, но чистенько, опрятно — плетёные половички, стол покрыт холстиной, равно как и две длинные лавки (одна, видимо, служила старухе постелью). Окна — что для здешней глуши совсем уж неожиданно — были застеклены, никакой слюды или мутного бычьего пузыря. Жарко натопленная печка, тщательно отмытые доски пола, запахи сена, сосновой смолы и пшённой каши.