— А ведь ошиблась я, — сообщила баба Катя, когда мы с Алёшкой отрекомендовались и я осторожно изложил слегка подправленную легенду о таинственном месте, где не войти в Сумрак. — С первогляду глупость сказала.
— Это на какой же предмет? — слегка встревожился я. Неужели старуха что-то заподозрила?
— Про то, что больного-то и нет. Сейчас-то присмотрелась к тебе внимательнее, мил человек… то бишь мил Иной. Угнездилась в тебе хворь, да глубоко, потому и не ощущаешь. Ну-ка, посиди смирно!
Она быстро обошла вокруг меня, встала за спиной, положила свои тонкие, похожие на птичьи лапки ладони мне на плечи.
— Да, всё верно. Сидит в кишках, мелкая ещё совсем, чахлая… но дай срок, разрастётся. Ты, чай, вообразил, что уж коли в Сумрак вошёл и Иным сделался, то вечное здоровье тебе положено? Думал, никакая огне вица уже не прицепится? Это ты напрасно, у нас, Иных, тело-то человеческое, и ежели не следить за ним, то и вести себя по-человечески начинает. Неужто не говорили тебе, что хотя бы раз в три года надлежит магу-целителю показываться? Конечно, и своею силой можешь себя целить, да ведь сперва почуять надо, что не так, а этому нарочито учиться следует. На то и есть разделения — одни Иные по боевой части, другие линии судьбы наловчились разбирать, третьи скрытое видят.
Голос её журчал негромко, точно маленький лесной ручеёк, обволакивал ум, изгоняя из него тревогу и напряжение.
— А что про меня скажешь, бабушка? — напомнил о себе Алёшка.
— Да ты здоров как бык, — обнадёжила его баба Катя. — На тебе пахать можно, парень. Редко такое здоровое тело увидишь. А вот, однако, в душе твоей рану чую… затянулась та рана, зарубцевалась, да только в глубине всё так же воспалена и гноится. Что-то держишь ты в себе, не выпускаешь, давишь, и оттого никак не заживёт она. Впрочем, дело твоё, да и не умею я такие раны целить… это разве что Дедушке под силу. Что же до тебя, — обернулась она ко мне, — то и в твоей душе язва имеется, и полагаю, из-за неё-то и телесная хворь завелась. Нехорошая хворь, кишки у тебя гнить будут, а человечьи лекаря такое целить не обучены. Бога благодари, что ко мне завернули. Погоди-кось.
Старуха, не говоря более ни слова, удалилась в сени, долго копалась там, а после вернулась с маленьким пузырьком тёмного стекла.
— Сейчас повечеряем, а на ночь вот это выпьешь. К утру уж никакой пакости в кишках не останется. Только смотри, коли рану в душе не залечишь, она снова какую гниль в теле породит. Не в кишках, так в костях, не в мозгу, так в крови…
Ужин она выставила небогатый, но сытный — кашу с солониной, рыбный пирог, мочёную бруснику. И с умилением глядела, как мы наворачиваем. Совсем невозможно было поверить, что немногим более полугода назад эта милая старушка насылала порчу травила скотину убивала детей в материнской утробе, вызывала засуху и бурю.