Повисла между нами тишина, и терзающие мой слух звуки вовсе не были ей помехой.
А что за злодей-то? — нарушил наконец молчание Алёшка. Неужто не догадался? — отчаянно удерживаясь от соскальзывания во тьму хмыкнул я. — Вор и бунтовщик Емелька Пугачёв, назвавшийся покойным государем Петром Фёдоровичем. Плохо же тебя в Журавино учили… Ладно, раз уж всё равно помирать, так хоть расскажу, пока в силах на речь.
В самом деле, не про Дашу ведь сейчас ему говорить! Пусть запомнит меня человеком, а не змеем.
…И вот с тех пор поселился во мне этот страх, — закончил я. Сил уже почти не оставалось — не магических, обычных. Из огня вновь бросило меня в холод, гортань замёрзла, прямо как тогда у Харальда в кабинете, и сейчас только по Тихой Связи я и мог разговаривать. — Знаю, Алёшка, всё это глупо звучит, но так оно и есть. Боюсь крепостных. Умом понимаю, что никакой угрозы более нет, но с чувствами сладить не могу. Чистит мне, к примеру, Тимошка мундир, подаёт щи — а внутри сжимается всё, леденеет. Виду, само собой, не показываю, не мальчик уже, скрутить себя умею. Но будь моя воля, с огромной радостью обходился бы я без лакеев. Невелика хитрость самому себя обслужить, а на сердце спокойнее. Да ведь нельзя, неприлично сие благородному человеку, потешаться надо мною станут, а то и, глядишь, заподозрят в повреждении ума. Вот и пришлось, как после Корпуса направили меня в Семёновский лейб-гвардии полк, выписать из Чернополья дворового человека. Нет, Алёшка, я злобы-то на крепостных не держал, даже мальчишкой ещё, в Корпусе, хотя тогда всё в памяти свежо было. Но вот хотелось подальше от них. Знаешь, разные у людей глупые страхи случаются. Кто-то темноты боится, кто-то пауков… или вот в одном классе со мной был такой Павлушка Синеусов, так тот крыс на дух не переносил… помню, дразнили мы его, дохлого крысёнка в постель подкладывали… Потому и с того года ни разу я в Чернополье не ездил. А вот с тобой, Алёшка, иначе вышло. Поначалу тот же страх… а потом как-то сам собою прошёл, рассосался.
Да что же вы, Иным став, страх свой магией не вывели? — удивился он. — Пустячное же дело. Хотите, я сейчас вам его вытяну?
Сейчас-то зачем? — передохнув, отказался я . — Сейчас уже всё… уже не вижу ничего, уже проваливаюсь… туда… А почему раньше не делал? Останавливало что-то. Казалось мне, что избавлюсь от сего досадного страха — и совсем уж ничего не останется от того Андрюшки Полынского. Будет Тёмный с его именем, с его обликом… но вот меня уже не будет. Путано объясняю, да? Но уж как получилось.