Выходит, ничего у нас нет, ни на кого надеяться не можем , — горестно признал я. — И не знаю, что теперь делать. И голова не варит, и вообще, кажется, помираю я, Алёшка.

Я, видимо, на какое-то время забылся, потому что когда пришёл в себя, то ощутил тёплые его ладони на своих висках, слабое покалывание — едва различимое на фоне зверской боли, раздирающей мои кишки. Похоже, парень упрямо пытался влить в меня силу. Сколько же её у него! Как бы весь Сумрак не вычерпал! Хотя не вычерпает — ведь туда же, в Сумрак, и стекает неиспользованная сила.

Не траться понапрасну, — велел я. — Береги магию, тебе ещё прорываться отсюда. Бабка тропинку кольцом замкнула, а ты напрямик, через лес. Её избушку не найдёшь, да и не надо уже! В Давыдово не суйся, наверняка там от бабы Кати гостинец какой припасён. Рви сразу в Белозерск, к вечеру, может, и успеешь, если магией щедро коня пришпоришь. Там найди Бортникова, скажи, что помер я дорогой от случившейся лихорадки. Про бабу Катю молчи, не хватало ещё, чтобы майор тут охоту на ведьму устроил. Отдохни там, набери силу и затем уж со всей возможной скоростью — в Тверь! Ну а в Твери всё расскажешь и вашим, и нашим. Дальше уж пускай оба их сиятельства шевелятся .

Да вы с ума сошли! — Тихая Связь не передавала чувств, но я и без того понимал, что Алёшка в ярости. — Что предлагаете? Чтобы бросил я вас тут и побежал шкуру свою спасать? Да не бывать тому!

Не предлагаю, а велю! — отрезал я. — В конце концов, я твой господин… в некотором роде.

Вы господин мой оттого только, что я сам того пожелал! — возразил мальчишка . — И не выхожу из вашей воли только когда вы в ясном уме! А коли чушь нести начинаете, от хвори вашей проистекающую, то я уж сам в своей воле, сам решаю, как быть. И вот моя воля: не брошу! На коня втащу, привяжу, и будем оба из лесу прорываться! Живого ли, мёртвого ли, а не брошу!

Ладно, — вздохнул я . — Не велю, а прошу. Алёшка, брат, уходи! Зачем обоим-то погибать? Ведь ты же сам весь порастратился на меня, в тебе сейчас силы жалкая лужица! Не хватит и чтобы согреться! Мороз ведь! Уходи, добирайся до Твери, дядюшка Врата в Давыдово провесит, а там уж тело моё найдёте, на таком холоде до весны не разложится. В Чернополье пусть меня похоронят, рядом с батюшкой и матушкой.

Да вас звери сожрут, едва лишь я отсюда уберусь, — заявил Алёшка. — Волки нынче голодные, по зиме! Мало мне того, что родителей они сожрали, так чтобы и вас? Ну уж нет!

Да ты сейчас и с волками-то не сладишь, коли они сюда наведаются, — гнул я свою линию . — Уходи, пока совсем не истощился! Сожрут меня, так невелика беда. Что тело? Одежда для души. А я тобой рисковать не хочу, понимаешь? Коли уж суждено мне сейчас окочуриться, так хоть пускай греет меня мысль, что ты уцелеешь. Ведь ты же, брат Алёшка, кто для меня? Не крепостной же мой человек, в самом-то деле! Ведь не просто же так я говорю — брат. Знаешь, я ведь родителей в семьдесят четвёртом лишился, и матушка моя, Пелагея Алексеевна, тогда, в январе, как раз на девятом месяце была… бабки-повитухи предрекали ей сына, и уже решено было, что Алексеем назовут, в честь отца её, моего деда, он ещё до моего рождения скончался. И кабы не злодей со своим воинством, был бы у меня сейчас брат Алёшка… как раз примерно твоих лет… и это давно у меня в голове сидело, чуть ли не с прошлого мая.