— Ну что глядите на меня, как мыши на кота? — прервал вязкое молчание Отшельник. — Знаю, зачем вы до меня добирались: чтобы познать, как я Иным масть меняю, каким заклятьем хитрым или артефактом сильным. Знаю и то, что приказано вам со мною сотворить, если тайну не сумеете выведать. Но раз уж такие вы настырные, то получите своё. Однако же радости будет вам с того немного. Мечтали допросить меня? Допросите. Только вот не здесь, а в местечке получше. И говорить я буду с вами порознь. Готовы, дети? Ну, пошли!
И едва сказал он это, пронёсся по избе вихрь. Сами собой растворились оконные рамы, и вымело наружу, в холод, опустевшие миски да кружки, а тут, напротив, повеяло теплом, и сильные пальцы Отшельника обхватили моё левое запястье, рванули вниз, вглубь. Я успел ещё заметить, как летит мне в лицо моя же тень — тяжёлая словно базальтовая глыба, и понял, что погружаюсь внутрь неё, падаю в бездну… Вернее, в небо.
Фиолетовое, холодное небо, разрезаемое то тут, то там, зигзагами розовых молний — казалось, те били снизу вверх. Клубились в нём сизые тяжёлые облака, готовые разразиться не то ливнем, не то снегом. Вдали рокотал гром, дул порывистый холодный ветер, хотя особой стужи в нём я не ощущал. Такие ветры бывают и летом, когда жара наконец-то уходит.
А сам я уже никуда не падал, а сидел на земле. Вернее, на тускло-зелёной траве — высокие стебли качались у меня перед глазами, прямо как давным-давно, в Чернополье, когда нянюшка Феклуша ходила со мною в степь… тогда мне это представлялось путешествием на край света, уж став постарше, узнал я, что всего-то версты полторы от имения.
— Вот тут говорить удобнее, — улыбнулся Отшельник, сидевший в трёх аршинах от меня. Одет он был уже совсем иначе — закутан в грязно-бурый шерстяной плащ до икр, на ногах сандалии из толстой кожи, седые волосы перехвачены широкой тёмно-синей лентой. И никакой бороды — гладко выбритые щёки.
— Где это мы? — вырвалось у меня.
— Я зову это место Сиянием, — ответил Отшельник, — но есть Иные, что называют его иначе. Вообще о нём мало кто знает — просто потому, что мало кто способен сюда пробиться. Так что здесь удобно говорить — никаких лишних ушей.
— Где же Алёшка? — завертел я головой, но ничего, кроме колючей травы, не обнаружил.
— На этом же слое, но подальше, в полусотне вёрст отсюда. — Губы Отшельника чуть раздвинулись в улыбке. — Я там сейчас с ним беседую. Я ведь предупреждал, что разговор… или, если угодно, допрос пойдёт порознь.
Тут, в этом странном Сиянии, изменилась и манера речи старика. Исчезли из неё простонародные обороты, и если закрыть глаза — можно представить, что общаемся мы в благородном собрании.